Глава 46

— Не помогайте схватке. Слышите, Светлана Сергеевна? Не давите вниз!

— Не могу…

— Дышите. Часто, коротко, ртом, вот так. — Я показала. — Не давите.

Каждая потуга подбрасывала давление, я видела это по набухшим жилам на ее шее, по багровеющему лицу. И еще одно: ткани не успевали адаптироваться. Слишком быстро. Им нужно было время растянуться, а времени не оставалось.

Головка показалась на очередной схватке: темные мокрые волосы. Отступила. На следующей — снова, больше.

— Дышите! Не давите!

Светлана не слышала. Ее тело не слышало. Схватка накатила, не спросив ни ее, ни меня, и головка пошла — разом, одним движением, быстрее, чем я успевала ее направлять. Ткани поддались. Головка родилась. На секунду замерла — и повернулась личиком к бедру матери — вместе с остальным тельцем, которое пока проворачивалось внутри таза.

Я обвела пальцем шею. Пуповины нет. Хорошо.

— Еще немного. Теперь можно. Тужьтесь.

Плечико. Второе. И ребенок выскользнул мне в руки — весь, разом, скользкий, горячий, маленький. Такой маленький.

Тишина.

Синевато-бледный, обмякший. Ручки не сжимаются.

Магнезия? Недоношенность? Нехватка кислорода после приступа? Неважно. Сейчас неважно.

Я положила его на живот Светлане, не перерезая пуповины, и схватила полотенце. Быстро обтерла малышу лицо и рот. Растерла спину, энергично, от плеч к пояснице.

— Давай. Дыши.

Тишина.

Белозерова не дышала. Я тоже.

Я щелкнула его по пяткам. Растерла еще раз, сильнее. Если не задышит сейчас — рот в рот-нос, маленькими порциями, сколько понадобится…

Он дернулся всем телом, сморщился — и закричал. Тонко, хрипло, возмущенно. Самый прекрасный звук в мире.

Я выдохнула. Цвет кожи менялся на глазах: синева уходила, кожа розовела, ручки сжались в кулачки. Небольшой, худенький, но дышит. Сам. Я сбросила мокрое полотенце, завернула малыша в сухое, оставив свободным только лицо, и натянула край на голову.

— Мальчик, — сказала я. — Сын.

Светлана смотрела на него, будто не понимала, откуда он взялся.

— К груди, — велела я. — Прямо сейчас. Софья Андреевна, помогите ей, придержите.

— Анна Викторовна, да ведь первое молоко дурное! Его сцеживают, а младенцу пока водички с медом… — начала было Белозерова.

— Не дурное. — Препираться не было ни желания, ни сил. — Самое нужное.

Не до объяснений, что каждое движение детских губ заставляет матку сжиматься, а в молозиве больше защиты, чем в любом меду. Белозерова поджала губы, но спорить не стала, только осторожно поднесла ребенка к груди Светланы. Та смотрела на сына так, будто ей одолжили его на минуту и вот-вот заберут обратно. Медленно, словно боялась спугнуть, подняла руку. Коснулась одним пальцем мокрой темной макушки. Отдернула. Коснулась снова — и так и оставила палец там, на родничке, где под тонкой кожей толкался пульс.

— Он теплый, — прошептала она. И тут же, испуганно: — Он ведь живой? Он сначала молчал…

— Живой.

Ребенок, будто услышав, что говорят про него, наморщил лоб, ткнулся носом ей в грудь, нашел сосок и зачмокал — неумело, сбиваясь.

Светлана всхлипнула. Потом засмеялась. Потом снова всхлипнула, и слезы покатились по вискам в волосы, на подушку, а она даже не пыталась их вытереть: одна рука под сыном, другая на его голове, и ни одну из них она не согласилась бы сейчас убрать.

— Тетя, — сказала она, не отрывая от него глаз. — Тетя, посмотри, какой он маленький. Живой…

Белозерова смотрела. И молчала, и губы у нее дрожали.

А я знала: радоваться рано. Положила ладонь Светлане на живот. Матка сокращалась — хорошо. Теперь ждем, когда родится плацента. И как остановится кровь. В первую очередь кровь.

Пуповина перестала пульсировать. Я перевязала ее суровой ниткой в двух местах и перерезала между узлами. Взгляд сам собой зацепился за место, откуда она еще выходила. Разрыв. И глубже, чем хотелось бы. Не катастрофа сам по себе, однако шить придется. А шить по живому…

— Софья Андреевна, лауданум в доме есть?

— Есть, в аптечке.

— Велите найти и принести. — Пока только принести. — Светлана Сергеевна, разрыв придется зашить.

— Зашить? — переспросила Белозерова. — Но…

— Знаю, что этого не делают. Однако рана есть рана, и ей надо срастись правильно. Если наложить швы сейчас, она будет меньше кровить и быстрее заживет. Если оставить как есть, ткани могут срастись как придется. Потом будут боли, слабость, может даже начать опускаться матка.

— А если зашить… это не помешает ей потом иметь детей? Один ребенок — еще не семья.

Да, в мире с такой ужасной детской смертностью много детей — арифметика выживания. Но вслух я сказала:

— Нет. Наоборот. Если ткани восстановятся правильно, следующую беременность и роды они перенесут лучше, чем если оставить все как есть.

Я посмотрела на Светлану, которая, кажется, была целиком занята малышом, сопевшим у ее груди.

— Светлана Сергеевна, решать вам.

— Делайте все что нужно, — сказала она.

— Тогда подождем, пока родится плацента, я дам вам лекарство, и подождем еще немного — пока оно подействует.

Я ждала, держа ладонь на животе. Минута. Пять. Ребенок сосал вяло, засыпая. Но все же справлялся сам, и это уже многое значило. Мать придерживала его, что-то тихо приговаривая.

— Глупость какая — отдавать кормилице, — сказала она вслух. — Никому не отдам. Мой.

Белозерова покачала головой, но промолчала.

Пуповина удлинилась. Из Светланы плеснула кровь, матка под ладонью подобралась, стала круглее.

Плацента отделилась. Вышла целиком. Я разложила ее на полотенце у лампы. Доли на месте. Оболочки тоже. Ни одного рваного края.

Я выпрямилась, разминая затекшую спину. Свечи оплыли, за окном стемнело окончательно. Ребенок посапывал у груди Светланы. Белозерова сидела на краю кровати, держа племянницу за руку, и вид у нее был такой, будто она прошла пешком от Москвы до Светлоярска и обратно.

На несколько секунд мне показалось, что все закончилось. Дальше рутина — ушить. Еще сутки — магнезия под контролем, потом следить за состоянием швов, вовремя их снять, а дальше все пойдет своим чередом.

И тут по сорочке начало расплываться алое пятно. Слишком быстро. Я подняла подол. Кровь шла потоком, ровным, будто кто-то открыл кран. Я прощупала матку — мягкая, дряблая, как мешок с водой. Дно, которое только что было собрано тугим шаром, поднялось выше пупка.

Атония. Мышцы матки, которые должны были сократиться и пережимать сосуды на месте отслоившейся плаценты, не сократились. Сосуды оставались открытыми, и кровь уходила слишком быстро. Счет пошел на минуты. Первая мысль появилась сама, по привычке, вбитой еще в ординатуре: утеротоники.

Окситоцин. Которого нет и не появится еще лет восемьдесят. Спорынья? Должна быть у Краузе. Аптека работает круглые сутки, хозяин спустится, но… Эклампсия. Спорынья сокращает гладкие мышцы не только матки, но и сосудов. Давление и без того едва удалось сбить. Еще один скачок — новый приступ, инсульт, что угодно.

Замечательно. Единственное средство, которое этот век знает от подобного кровотечения, способно убить родильницу другим способом.

— Софья Андреевна! Разбудите младенца, приложите к груди.

— Зачем? — недоуменно спросила Светлана. — Что… Голова кружится.

— Пусть сосет. Лед на низ живота, немедленно!

А мне остается только массаж матки. Для начала наружный.

Светлана вскрикнула от боли под моей рукой.

— Терпите. Так надо.

Матка под ладонью чуть подобралась. Потом опять расплылась. Кровь шла. Полотенце под Светланой набухло и потемнело. Второе. Горничная подала третье, глядя на него так, будто держала саван.

Сколько уже? Пол-литра? Больше?

Я массировала, и под рукой ничего не менялось. Пульс у Светланы, когда я на секунду прижала пальцы к ее запястью, частил и становился мягче.

Снаружи не справиться. Значит, бимануальная компрессия. Одна рука внутри, вторая снаружи, и сжать матку между ними, как губку, пока она не вспомнит, что должна сокращаться.

Спирт на правую руку — секунда, и то роскошь.

— Софья Андреевна, ребенка — горничной. — Я уже не просила, приказывала. — Сядьте на пол, милая, прямо на пол, и держите его. Крепко. Вот так.

Горничная, белая до синевы, опустилась на ковер у кровати и прижала сверток к себе.

Я ввела руку. Сжала в кулак, уперла в передний свод, под матку. Левой ладонью через живот нашла дно, обхватила и потянула вниз, к кулаку. Сдавила.

Светлана закричала. Выгнулась, пытаясь уйти от моих рук.

— Держите ее! Софья Андреевна, за плечи!

— Что вы делаете⁈ — Белозерова вцепилась в племянницу, но смотрела на меня, на мою руку, ушедшую туда, куда руке уходить не положено.

Времени на лекцию не было.

— Матка не сокращается. Пока она мягкая, из сосудов идет кровь. Я сжимаю ее сама.

А если кровотечение все же не остановится и Светлана умрет, скажут, что это я ее убила.

Я давила. Считала. Двадцать. Тридцать. Пот тек по вискам под косынку, заливал глаза.

Кровь шла. Меньше. Но шла.

Мне не хватало рук. Одна внутри, одна снаружи — а нужна была третья.

— Софья Андреевна. Отпустите плечи. Сожмите руку в кулак. Сюда. — Я мотнула головой, указывая. — Выше пупка, чуть левее, проходит аорта… самый крупный сосуд. Давите его к позвоночнику. Всем весом.

Белозерова смотрела на меня так, будто я велела ей задушить племянницу.

— Я сделаю ей больно.

— Сделаете. Давите.

Она поставила кулак, куда я показала. Навалилась. Светлана застонала, глухо, утробно: на крик сил уже не осталось.

— Сильнее.

Белозерова закусила губу и навалилась сильнее.

Снизу донесся слабый звук, будто кто-то выдохнул и не смог вдохнуть. Я скосила глаза. Горничная сидела на полу, зеленая, с закатывающимися глазами, но сверток прижимала к груди обеими руками.

— Только не падайте, — сказала я, не повышая голоса. — Слышите меня? Вы нужны малышу. Дышите.

Она судорожно втянула воздух. Моргнула. И осталась сидеть.

Внизу зазвонил колокольчик. Кого бы там ни принесло, очень не вовремя. Мысль промелькнула и исчезла. В спальню заглянула вторя горничная и взвизгнула.

— Заткнись! — рявкнула Белозерова, так что даже я едва не подпрыгнула, а младенец проснулся и закричал.

— Внизу его превосходительство губернатор, — пролепетала горничная.

— Подождет, — огрызнулась я. — Пусти его в гостиную. И дверь закрой. С той стороны.