Глава 45

Я стиснула зубы. Как бы лояльно ни была настроена Белозерова, вскрывать племяннице живот она не позволит. Разве что Григорий Иванович предложит это в качестве последнего средства спасти ребенка. О жизни матери в таком случае речи не будет. Первую задокументированную операцию кесарева, после которой выжили и мать, и ребенок, сделал четверть века назад Джеймс Барри, флотский хирург. Кстати, ведь он, точнее, она еще где-то служит, было бы занятно…

Я тряхнула головой: перепуганный мозг понесло куда-то не туда. Григорий Иванович как оперирующий хирург отпадает. Он не умеет ушивать матку. Он сделает кесарево так, как его учили: извлечет ребенка и оставит маточную рану сокращаться самой — это и приводило к чудовищной смертности после операции. Впрочем, ушивание нерассасывающимся материалом тоже давало огромное количество осложнений с плохим исходом.

Как ни поверни — все плохо. Но прежде чем принимать окончательное решение, нужно оценить ситуацию целиком. При эклампсии опасны не только судороги: может отслоиться плацента, и тогда кровотечение убьет и мать, и ребенка.

— Светлана Сергеевна, вы позволите мне посмотреть, как там малыш?

— Да, — не слишком уверенно согласилась она.

Я откинула одеяло и положила ладони ей на живот.

Матка под руками была мягкой. Под ребрами прощупывался крупный мягкий тазовый конец. Внизу — плотная округлая головка. Низковато, для месяца до родов, но само по себе не критично. Продольное положение, головное предлежание. Уже хорошо.

Я провела ладонями по бокам. Слева — широкая ровная спинка, справа под пальцами перекатывалась мелочь: не то коленка, не то кулачок. Ребенок лежал правильно.

И тут живот под моими руками изменился. Матка собралась разом, стала твердой, почти каменной. Контуры ребенка исчезли под напряженной стенкой.

Светлана нахмурилась.

— Что…

— Тихо. Полежите.

Я оставила ладонь на животе и посмотрела на часы.

Напряжение держалось недолго. Полминуты, может, чуть больше. Потом матка расслабилась, и под пальцами снова обозначилась спинка.

Схватка?

После судорог матка могла сокращаться сама по себе. Одного раза мало.

— У вас живот раньше так тянуло, как только что?

— Не знаю… сегодня вроде… — Светлана прикрыла глаза. — Спина болела.

Точно. Она же сама говорила — спина ныла так, что сил нет.

Через несколько минут матка снова затвердела. На этот раз Светлана тихо застонала и подтянула колени. Не показалось. И спина у нее болела не зря. Роды начались.

Я не знала, смеяться мне или плакать. Я только что размышляла, не придется ли мне оперировать при свечах и без наркоза. А организм Светланы, никого не спросив, решил сам разобраться с возникшей проблемой. И начал прямо с утра, не дожидаясь, когда ситуация станет критической.

Жаль, немного не успел.

— Роды начались, — сказала я вслух.

Белозерова ахнула.

— Рано!

— Но ведь еще только Пасха… — растерянно произнесла Светлана.

— Малыш решил больше не ждать.

Я достала стетоскоп и приложила к животу. Сердечко билось ровно, пульс сто сорок с небольшим. Малыш жив и, насколько можно судить по сердцебиению, чувствует себя относительно неплохо.

— Мне придется осмотреть вас изнутри.

— Но… зачем?

— Чтобы определить, насколько далеко зашел родовой процесс.

— Хорошо.

— Только мне нужно еще раз вымыть руки с мылом.

И обработать спиртом.

Светлана поморщилась, когда я начала осмотр, но не отстранилась.

Шейка уже размягчилась и заметно укоротилась. Наружный зев пропускал три пальца. Плодный пузырь цел, головка над входом в таз, но уже прижата достаточно плотно. Значит, не случайная схватка после судорог. Организм действительно запустил роды.

Насколько быстро они пойдут — другой вопрос.

— Шейка матки… — стала я объяснять, но тут же поняла, что дамы явно не сильны в анатомии. — Словом, то, что Светлана Сергеевна сочла за боли в пояснице от лежания, было родовыми схватками.

— Так это я что, с самого утра уже рожаю? — выдохнула она.

— Именно так. — Я заставила себя улыбнуться. — Теперь наша общая задача — не мешать природе делать свое дело.

— Я могу покинуть вас на несколько минут? — спросила Белозерова. — Богородице помолиться.

— Конечно, — кивнула я.

Я бы и сама молилась, если бы была уверена, что мою молитву услышат. Слишком многое могло пойти не так.

Софья Андреевна действительно вернулась через несколько минут, но на ее лице вместо тихого умиротворения, которое обычно бывает после молитвы, была тревога.

— Прохор вернулся. Врача не будет.

Она протянула мне сложенный лист бумаги. Я заколебалась.

— Прочтите, прошу вас, — сказала Белозерова.

«Милостивая государыня Софья Андреевна. На гулянии на Хлебной площади понесла лошадь, в толпе много пострадавших. Офицер генерала Вранова остановил ее, но сам тяжко изувечен. Мы с Генрихом Иоганновичем при раненых и оставить их не можем. Буду, как только позволит долг. До моего приезда поместите больную в темное место, обеспечьте ей полный покой и положите лед на голову. После чего немедля пошлите за цирюльником. Скажите ему, что я велел отнять у больной не менее шестнадцати унций крови. Г. Снегирев».

Я встретилась взглядом с Белозеровой.

— Сестре пускали кровь три раза, — произнесла она одними губами.

— Что вы там шепчетесь? — Светлана приподнялась на локте.

Я вернула записку Белозеровой и повернулась к ней.

— Григорий Иванович велел передать, что его задержал другой пациент. Постараемся справиться сами.

— И слава богу, — выдохнула она. — Если бы мужчина начал осматривать меня так, как вы, я бы умерла со стыда прямо на месте.

Я пожала ей руку.

— Вы справитесь.

В самом деле «слава богу». Шестнадцать унций, насколько я успела выучить местные меры, это примерно четыреста восемьдесят миллилитров крови. Примерно столько же забирают у доноров — но здоровых, планово и с возможностью восстановиться потом. Перед родами такая процедура пользы точно не принесет.

— А лед на голову? — спросила Белозерова.

— Вреда от него не будет, если у Светланы Сергеевны болит голова…

— Болит, — подтвердила та. — И лицо горит.

Конечно. Нитроглицерин.

— Тогда велите принести. И, если можно, бумагу и перо.

Белозерова сама подала мне письменный прибор с бюро у окна. Бумага была плотная, с тиснением по краю, и пахла фиалкой.

Я обмакнула перо и замерла над листом.

«Андрей».

Самое простое. А вот как подобрать выражения, чтобы и не соврать, и не заставить волноваться?

«У Светланы Сергеевны прежде срока начались роды. Договориться с повитухой не успели…»

Ладно, на самом деле я не знаю, успела ли Белозерова договориться с повитухой. Но, судя по тому, что сейчас Софья Андреевна о ней и не вспомнила — либо не успела, либо понимает, что от повитухи толку будет немного.

«Софья Андреевна послала за доктором, но оба заняты происшествием у Хлебной площади. Я осталась помочь. Когда освобожусь, не знаю. Возможно, к ужину быть не смогу. Анна».

Я подумала еще немного и дописала: «Прости».

Он поймет, за что я извиняюсь и почему остаюсь в пасхальный вечер у постели чужой роженицы. Хотя лучше бы не понял.

— Пусть отнесут в губернаторский дом, — сказала я, отдавая записку Белозеровой. — Если Андрея Кирилловича нет, пусть отдадут Степану, его камердинеру. Он найдет.

Остальные листки я сложила стопкой рядом с тонометром. Пригодятся. Я достала из сундука свое прокипяченное платье и повернулась к Белозеровой.

— И скажите, где я могу переодеться?

Переодевалась я в будуаре Софьи Андреевны. Горничная помогла мне снять праздничное платье, с рабочим я справилась сама: застежка на нем была впереди, и я собственноручно расширила петли и пришила пуговицы такого размера, чтобы не бороться с ними. На голову — косынку, и так, чтобы ни одна прядь не выбилась. Рыбница в сундучке оставалась закрытой, крышка проложена ватой. В последний раз я ставила ее в печь три дня назад. Кетгут, как и должен, плавал в растворе люголя.

Но лучше бы не пригодилось.

Когда я вернулась в спальню, на голове у Светланы уже лежал пузырь со льдом, обернутый полотенцем. Лицо горело, но глаза были ясные, осмысленные. Она ошарашенно оглядела мое платье, косынку, однако решила не расспрашивать.

Давление — сто семьдесят на сто пять. Все еще очень высокое. Но не двести. Дыхание — шестнадцать в минуту, ровное.

Я откинула край одеяла, нащупала сухожилие под коленом и легонько ударила ребром ладони. Нога дернулась. С другой стороны — тоже.

— Это еще зачем? — изумилась Светлана.

— Проверяю, как действует лекарство.

Рефлексы есть. Значит, магнезия пока в безопасных пределах. Впрочем, после первой инъекции опасаться особо и нечего.

— Велите принести судно, — сказала я Белозеровой. — Мне нужно знать, сколько выделяется мочи.

Белозерова и бровью не повела. Кажется, после хлорки в приюте, вылезания в окно и укола в ягодицы ее уже ничего не удивляло.

Светлана сжала край простыни и задышала часто, сквозь зубы. Я положила руку ей на живот и посмотрела на часы. Пять минут от предыдущей. Сорок секунд. Стетоскоп. Сердцебиение нормальное.

Пока все идет как надо.

Время тянулось. Солнце ушло за крыши, горничная по приказу хозяйки принесла в спальню все подсвечники, что нашлись в доме, и спальня стала похожа на маленькую жаркую часовню, несмотря на раскрытую форточку. Схватки становились все чаще — слишком быстро, мне это совершенно не нравилось, но поделать я с этим ничего не могла.

Светлана уже не разговаривала, только цеплялась за руку тетки и за край простыни, а между схватками проваливалась в короткую дрему — то ли после приступа, то ли от полного изнеможения.

Я замеряла время схваток и промежутки между ними, давление, считала вдохи и выдохи, слушала сердце ребенка после каждой схватки, убеждалась, что оно вернулось к прежнему ритму. Записывала все карандашом на надушенной бумаге для письма.

Почки работали. Давление, стабилизировавшись на какое-то время, опять поползло вверх. Сто семьдесят пять. Сто восемьдесят. Поколебавшись, я снова достала нитроглицерин. Как и магнезия, он может расслабить не только сосуды, но и мышцы матки тоже, а сейчас это совсем некстати.

Вечное соотношение рисков и возможной пользы. Вечный вопрос, на который почти никогда нет однозначного ответа.

Следующая схватка была сильнее. Светлана застонала в голос, выгнулась — и вдруг испуганно ахнула.

Простыня под ней стремительно намокала.

— Я… я…

— Все хорошо. Это воды.

Я приподняла край простыни. Воды светлые, чистые, без мути, без зелени. Слава богу.

Следующая схватка накатила через минуту с небольшим. Потом еще одна — почти сразу следом. Светлана вцепилась в тетку обеими руками, и в ее стоне появилась новая нота — низкая, натужная, которую не спутаешь ни с чем.

— Мешает, тужиться хочется, — простонала она. — Анна Викторовна, не могу…

Я бросила взгляд на часы. С того момента, когда я в последний раз проверяла раскрытие, прошло меньше часа.

Похоже, роды неслись галопом. Только этого и не хватало.

Я рванулась к умывальнику. Мыло, щетка, спирт — быстрее, чем когда-либо в жизни. Раскрытие полное. Осталось совсем немного.