Глава 44

Не держать. Ни в коем случае не держать. Или пациентку травмируешь, или себе пальцы переломаешь.

Прежде чем голова Светланы успела удариться о ковер второй раз, я сдернула с кресла подушку и подложила. Ногой отодвинула столик — на ковер посыпались ложечки. Повернуть. На левый бок, чтобы матка не давила на сосуды, а слюна и рвота, если будет, не пошли в легкие. Насколько позволит судорога, ни в коем случае не через силу.

Я считала про себя. Десять. Двадцать. Изо рта у Светланы пошла розовая пена: прикусила кончик языка. Ничего страшного.

— Ложку! — завопил кто-то над головой. — Ложку ей в зубы, а то язык откусит!

Чья-то рука с серебряной чайной ложкой нырнула к лицу Светланы. Я перехватила запястье, не глядя, чье оно.

— Нет! Ничего ей в рот не совать. Зубы сломаете, а осколки она вдохнет.

Язык при судорогах не откусывают.

Тридцать. Сорок. Если бы я не считала, думала бы, что прошла вечность. Вокруг кричали. Кто-то молился вслух, сбиваясь и начиная сначала. Кто-то требовал воды, кто-то — нюхательной соли, какая-то дама рыдала в голос. Укатившаяся под кресло чашка позвякивала о ножку, когда Светлану встряхивало.

Пятьдесят. Шестьдесят.

Толчки стали реже. Слабее. Я не отнимала руки от ее плеча, чувствуя, как уходит из мышц страшная каменная сила. Подняла голову:

— Софья Андреевна!

Белозерова стояла над нами, белая как скатерть.

— Пошлите к доктору. Немедленно. Верхом или бегом, как получится. Сказать: судороги у беременной. Второго человека — к моим дрожкам, Федор знает. Пусть несет сюда сундук из-под сиденья. И приготовьте спальню. Кипятите воду, много. Чистые простыни, полотенца. Ламп и свечей — сколько найдете.

— Хорошо.

— И позаботьтесь о гостях. Здесь пусть пока побудут двое крепких мужчин. Остальные… — Я порадовалась, что платье Белозеровой заслоняло мне весь обзор: не надо, глядя в глаза гостям, слать их подальше. — Передайте мои извинения и попросите всех удалиться.

Белозерова повернулась, начала распоряжаться, твердо и уверенно.

Светлана обмякла.

Последний толчок, долгий выдох — и тишина. Она дышала. Хрипло, шумно, со всхлипом, но дышала. Синева медленно отступала от губ.

— Светлана Сергеевна?

Никакой реакции.

Я наклонилась к лицу. Воздух проходил свободно, только дыхание оставалось тяжелым, хриплым. Кровавая слюна стекала из уголка рта на ковер. Я повернула голову Светланы чуть ниже, чтобы она не захлебнулась, и приложила пальцы к шее. Пульс был. Ровный, сильный.

Уже хорошо. Насколько вообще могло быть хорошо после такого.

— Светлана Сергеевна, слышите меня?

Веки не дрогнули. Постприступное оглушение. Пока ожидаемо. Главное — дыхание, и не пропустить новый приступ.

Я положила ладонь ей на грудь, еще несколько секунд следя за вдохами. Ровнее. Синева уходила.

Двое оставшихся мужчин — тот, что помогал мне, и еще один, постарше, с солидным брюшком и военной выправкой, — переминались у стены, явно не зная, куда деваться.

— Господа, сейчас нужно будет перенести ее в спальню. Осторожно, на боку, голову держать. Я покажу как.

Пожилой молча кивнул и снял сюртук. Молодой торопливо последовал его примеру.

Мы переложили Светлану на сдернутое с дивана покрывало и подняли его за углы, как носилки. Она не проснулась, только всхлипнула, когда покрывало качнулось на повороте в коридор. В спальне горничная уже перестилала постель. Мы уложили Светлану на левый бок, подоткнули под спину свернутое одеяло, чтобы не перекатилась.

— Благодарю вас.

Мужчины вышли. Почти сразу в дверь шагнул лакей с моим сундуком в обнимку. Поставил у кровати и тоже исчез.

Белозерова вернулась через несколько минут. Остановилась в дверях, глядя на племянницу. Потом посмотрела на меня.

— Гости разъехались, — сказала она ровно. — За Григорием Ивановичем послали Прохора, верхом.

— Спасибо.

Я поднялась с края кровати. Вот теперь — тот разговор, которого никак не избежать. Ни ради экономии времени, ни ради чего бы то ни было.

В этом веке, как и век спустя, врачи считали, что могут решать за пациента и ничего ему толком не объяснять. Врач много учился, он знает, как правильно, дело пациента — беспрекословно слушаться. В чем-то я их понимала. Пациенты бывают разные. Доктор математических наук может ничего не знать о том, как работает его организм, и верить байкам из интернета. Молодая мать может безрассудно доверять своей маме или мужу. Да в конце концов, бывают просто глупые люди.

Чтобы записать черным по белому, что без согласия человека нельзя его лечить, тем более над ним экспериментировать, понадобился суд над врачами в Нюрнберге. Почти через сто лет.

А сейчас передо мной лежала женщина, которая не могла сказать ни да ни нет, а в сундуке у кровати ждал шприц. Слишком легко возомнить себя богом.

— Софья Андреевна. Светлана Сергеевна сейчас не в состоянии решать что-либо сама. Муж ее далеко. Вы — ближайшая родственница и та, кому он ее доверил. Поэтому спрашиваю вас.

Белозерова не ответила, только чуть выпрямилась.

— У нее был приступ родильных судорог. Он может повториться. Через час, через пять минут, после родов. Каждый следующий опаснее предыдущего, и для нее, и для ребенка. — Я заставила себя говорить медленно. — У меня есть средство, которое может приглушить такие приступы. Но вы должны знать: этим не лечат. Ни Григорий Иванович, ни кто-либо в губернии, ни, вероятно, во всей России.

— Что это за средство?

— Сернокислая магнезия, гипертонический раствор. Вводится через иглу в мышцу.

Белозерова чуть нахмурилась.

— Английская соль — слабительное.

— Если пить. При внутримышечном введении действие другое.

Как бы объяснить, чтобы было понятно и не слишком далеко от истины?

— Представьте колокольчики, которыми в доме вызывают прислугу. От каждой комнаты свой шнурок, свой колокольчик. Нервы — те же шнурки: по ним тело отдает приказы мышцам. При таких судорогах будто кто-то дернул за все шнурки разом, и они звонят, звонят, и никто не может их унять.

Она слушала, не перебивая. Взгляд стал сосредоточенным, тем самым, каким она проверяла приютские счета.

— Магнезия приглушает «звон». Не дает шнуркам дергаться самим по себе. Но если ввести слишком много, замолчат все колокольчики, в том числе тот, что заставляет дышать. Поэтому доза будет отмерена точно. Я буду наблюдать за дыханием Светланы, следить, выделяет ли она мочу, и проверять коленный рефлекс — вздрагивает ли нога, если ударить под коленной чашечкой.

Вот только глюконата кальция как антидота у меня не было. Как не было и аппарата искусственной вентиляции легких. Даже простейшего мешка Амбу — и то не было!

От первой дозы угнетение дыхания маловероятно. Но одной дозой все могло не закончиться. Чтобы судороги не вернулись, придется вводить следующую. Потом, возможно, еще одну. А если почки начнут хуже выводить магний, он будет накапливаться.

И если я все-таки пропущу момент, когда лечебная концентрация станет токсической, мне останется только поддерживать ей дыхание изо рта в рот и молиться, дожидаясь, пока магний уйдет из крови.

Белозерова долго молчала.

— А если ничего не делать?

— Может быть, ничего не случится и приступов больше не будет. Может быть, приступ повторится через четверть часа, а потом еще один, и еще, пока очередной не убьет ее.

— Моя младшая сестра умерла так, — глухо сказала Белозерова.

Мать Светланы с отеками, тетка умерла от судорог. Семейный анамнез, чтоб его. Как сама-то Белозерова благополучно родила своих детей?

— Врачи делали кровопускания, но… Вы уверены, что ваше средство поможет?

Соврать было бы так просто. «Да, уверена» — и у меня развязаны руки.

— Я не Господь Бог и не знаю, чем все закончится. Знаю только, что, если оставить все как есть, вероятность плохого исхода куда выше.

Белозерова снова посмотрела на Светлану. На мои руки — оказывается, я сцепила их перед собой так, что ныли пальцы.

— Я ничего не понимаю в медицине, Анна Викторовна. Однако я видела, что вы сделали на балу. И в приюте кишечные поветрия бывают не реже раза в год… После каждого приходилось хоронить нескольких детей. В этот раз поднялись все. — Она зажмурилась и неровно вздохнула. Снова посмотрела на меня. — Я не знаю, правы ли вы и где изучали медицину. Но я знаю, или думаю, что знаю, на что вы способны. Делайте что считаете нужным, я вам верю.

— Велите принести воды и мыла.

Склянка со спиртом— домашний, Тихонова работа, такой, что горел, — стояла у меня все в том же тревожном сундучке. Когда я вводила лекарство, руки не дрожали: трясти будет потом, когда все закончится.

Пять граммов действующего вещества в каждую ягодицу глубоко внутримышечно. Загрузочная доза. В нормальных условиях я бы поставила катетер в вену и дальше поддерживала нужную концентрацию медленной инфузией. Здесь ни инфузомата, ни нормальной системы для капельницы не было.

Конечно, протоколы для африканских стран предлагали продолжать вводить препарат внутримышечно, если инфузии по каким-то причинам невозможны. Но каждая такая инъекция, не говоря о болезненности — а оглушенность после приступа пройдет — увеличивает риск развития абсцесса. Слишком уж концентрированный раствор.

И выбор между абсцессом на ягодице и потенциальным летальным исходом не так уж очевиден: в мире, где нет антибиотиков, да и с антисептиками не слишком хорошо и абсцесс может стать фатальным.

Мы с горничной и Белозеровой раздели Светлану, обтерли и облачили в ночную сорочку. Я измерила давление. Двести на сто двадцать. За неимением лучшего — капля нитроглицерина, кусочек сахара, попросить подержать за щекой. Светлана очнулась, но выглядела сонной и отвечала несвязно, кажется, не слишком понимая, чего от нее хотят. Приступа она не помнила совершенно.

Белозерова села рядом, взяла ее за руку, начала о чем-то говорить, не то успокаивая племянницу, не то заглушая собственный страх, а я измеряла давление — слава богу, пошло вниз, и, хвала всем святым, достаточно плавно, чтобы не обрушить плацентарное кровообращение, — и никак не могла решиться.

В прежнем мире все было бы просто. Контроль давления. Магнезия. Препараты, подготавливающие легкие плода. Родоразрешение: в ситуации Светланы, скорее всего, кесарево сечение.

В этом…