Глава 43

— Христос воскресе!

— Воистину воскресе! — выдохнул собор, и под куполом еще долго гудело, будто сами стены не желали отпускать звук.

После Страстной недели и черных риз, сегодня церковь казалась заполненной белым и золотым. Одеяния, свечи, начищенные оклады, солнце, бьющее в высокие окна. В распахнутые двери тянуло клейкими тополиными почками и молодой зеленью.

Андрей стоял впереди, на мужской половине, и я видела только прямые плечи в мундире да затылок. Губернатору не полагалось оборачиваться на жену во время службы. Он и не оборачивался. Зато на паперти оказался рядом раньше, чем меня успели обступить.

— Христос воскресе, Анна Викторовна.

— Воистину воскресе, Андрей Кириллович.

Трижды. В губы, при всех, на глазах у половины города — и ни одна сплетница не найдет, к чему придраться. Единственный день в году, когда губернатор может поцеловать жену на глазах у всех и это будет считаться проявлением благочестия.

И никто не заметит, что на третьем разе поцелуй продлился на полвздоха дольше, чем следовало бы.

Потом нас все-таки разнесло в разные стороны. Чиновники, решившиеся похристосоваться с губернаторшей, благоразумно ограничивались ручкой. Андрея обступили мужчины: Корсаков, кто-то из присутствия, купеческий староста с красным яйцом в руках. Меня — дамы. «Христос воскресе», «Воистину», шелест шелка, запах духов, новые шляпки, которые весь пост ждали своего часа в картонках.

Арсеньева, все такая же прямая и сухая, как свеча. Варвара с ней — мы обнялись, и я действительно была рада видеть обеих, за вечной суетой совершенно не находилось времени для встречи. Белозерова сегодня была в лиловом. Одна — а я опасалась, что у ее племянницы все же не хватит благоразумия. Возможно, Светлана решилась бы перечить и тетке, и мне, и даже доктору, но ослушаться отца Павла не рискнула.

Андрей поймал мой взгляд поверх чужих голов. Чуть заметно кивнул: увидимся. Я кивнула в ответ.

Вдоль улицы выстроилась вереница колясок. Я не стала ждать, пока Федор пробьется ко мне сквозь эту пробку, прошла сама до перекрестка. На сиденье экипажа стояли три корзины, укрытые чистыми полотенцами: Тихон расстарался. Из-под полотенец тянуло сдобой, ванилью и шафраном так, что у меня засосало под ложечкой.

А под сиденьем, задвинутый поглубже, стоял мой сундучок. Нормальные губернаторши возят с собой визитные карточки, нюхательные соли, рукоделие. Рукоделие возила и я, но кроме него — укладку с малым хирургическим набором, шприцы и рабочее платье.

Суеверие чистой воды. Все равно не поможет. Но я все же возила, как иной раз берешь с собой зонтик при ясном небе.

После поста перед службой есть хотелось зверски. Губернаторше, разумеется, не пристало перекусывать на улице. Особенно сидя в дрожках посреди Московской, по которой сегодня, кажется, прогуливался весь Светлоярск.

Федор свернул в переулок, и я решилась. В ридикюле у меня перекатывались четыре крашенки, собранные на паперти: луковая от купеческого старосты, две свекольных и одна непонятная, бурая — кто-то, видимо, красил в отваре дубовой коры и надеялся на лучшее. Я облупила луковую прямо в носовой платок, пригнувшись, будто поправляю подол, и откусила половину. Без соли, без хлеба — и вкуснее я не ела, кажется, ничего за весь пост.

Из-за забора на меня вытаращилась баба в праздничном платке. Я проглотила, улыбнулась ей и перекрестилась. Баба перекрестилась в ответ, на всякий случай дважды.

Второе яйцо я доела уже без свидетелей. Скорлупу завернула в платок, платок сунула в ридикюль. Улики спрятаны, губернаторша безупречна.

Колокольный звон следовал за мной по всему городу, на Большой Сергиевой эхом летел над Волгой. Федор остановил дрожки около ворот приюта. Едва я появилась во дворе, неся корзину, дверь распахнулась.

— Губернаторша приехала! — долетел звонкий девичий голос.

Когда я вошла в приют, в «актовом зале» уже выстроились все — в не слишком ровные два ряда.

— Христос воскресе!

Нестройно, громко и вразнобой: кто-то начал раньше, кто-то позже, Николка просто завопил «Воскресе!», не дожидаясь остальных.

— Воистину воскресе, — сказала я и поняла, что улыбаюсь до ушей. — Пойдемте в трапезную.

Я поставила на край стола одну корзинку, Федор еще две. Сняла полотенце. Сдобный дух поплыл по помещению.

Не знаю, сколько Тихону пришлось провозиться. Форм на пятьдесят с лишним куличей в доме, конечно, не нашлось, тем более что куличи пекли обычно крупные, высокие, которые потом можно было резать, точно торт. А здесь были маленькие, высотой с мою кисть. Зато каждому — свой. Клара Павловна и Глаша пошли вдоль стола девочек, раздавая куличи, Лука и Игнат — вдоль стола мальчиков. По куличу и паре крашенок в каждые руки.

Сразу же стало очень шумно. Кто-то немедленно начал выковыривать изюм. Кто-то слизывал белковую шапку. Мальчишки тут же затеяли мериться крашенками — кто чью разобьет.

— Матушка… — Лука Семенович протянул мне кулич, явно не из тех, что принесла я. — Отведайте, сделайте милость.

Я отломила кусочек.

Тесто оказалось плотнее, чем у Тихона, и суше, изюма раз-два и обчелся. Зато кардамона не пожалели: пахло так щедро, будто весь запас на год высыпали в одну квашню.

— Кто пек?

— Кухарка наша. — Лука Семенович огладил бороду. — А подарок от всех нас в складчину. Анфиса Петровна изюму купила, Игнат муки достал. Клара глазурь делала, полночи сахар толкла.

Я доела кусок. Потом отломила еще.

— Вкусно, Лука Семенович. Так и передайте. Всем.

Он кивнул и отвернулся к окну, будто там что-то срочно понадобилось разглядеть.

Анфиса Петровна проводила меня до ворот. Во дворе смеялись и визжали. Совсем не похоже на ту тишину, что была здесь, когда я приехала в первый раз. Вот и славно.

Дальше день покатился по накатанной. Дом вице-губернатора. Дом полковницы. Будь Корсаков женат, я непременно навестила бы его — впрочем, к предводителю дворянства, как и к начальнику сыскной полиции, заедет Андрей.

Менялись лица, но не разговоры. Кто приехал из Петербурга на праздники к родне. Вранов со своими солдатами, должно быть, уедет из города сразу после Пасхи: он и без того задержался. Ярмарка на Красную горку. А правда ли, что будет какой-то прибор, которым станут мерить кровь? Не больно ли?

— Совсем не больно, — в который раз отвечала я. — Как будто кто-то крепко взял вас за руку.

— Ах, как романтично, — вздыхала очередная хозяйка, и я прятала улыбку в чашке.

Еще немного — и измерение давления станет новым видом флирта. А Григорию Ивановичу придется отбиваться от дам, которые решат, что у них непременно должно быть какое-то особенное давление. Ничего, ему не впервой.

Дом князей Градовых. Вересаевы. Лерхен. Поговорить по душам не выходило: гостиные везде были полны. Даже Фридриха приодели и усадили в кресло. Арсеньева… Чай плескался уже, кажется, в горле, куличей я наелась на год вперед. Последний визит на сегодня и домой.

В передней Белозеровой висели чужие салопы, на подзеркальном столике валялись неразобранные визитные карточки. Из гостиной донесся дружный смех. Горничная приняла у меня одежду и распахнула дверь.

В гостиной не было свободного места. Дамы на диванах, двое молодых людей у окна. В кресле у самовара, в голубом платье, причесанная, раскрасневшаяся и совершенно счастливая, восседала Светлана, разливая чай.

Я остановилась на пороге.

Светлана заметила меня не сразу, сначала долила чашку какой-то даме в чепце, засмеялась чьей-то шутке. Потом подняла глаза — и улыбка дрогнула, будто ее поймали на краже варенья.

— Анна Викторовна! Христос воскресе!

Она начала подниматься мне навстречу.

— Сидите, — сказала я быстрее, чем успела подумать, и уже мягче: — Воистину воскресе.

Белозерова встала меня поприветствовать. Мы похристосовались — щека, щека, щека — и Софья Андреевна, не отпуская моих рук, едва заметно повела глазами на племянницу. Я, мол, говорила. Меня не послушали.

Я посмотрела на Светлану. Только посмотрела, ничего не сказав, — но ей хватило.

— Ну Анна Викторовна, ну не глядите так! — Она сложила руки, точно гимназистка перед классной дамой. — Я весь пост пролежала, как велели. Отец Павел к заутрене не благословил — я не поехала. Григорий Иванович велел лежать — я лежала. Бока отлежала, честное слово, спина с утра так ныла, что сил нет. Но ведь Пасха же! Не могу же я и гостей не принять, это совсем уж ни на что не похоже.

Не может, конечно. Девятнадцать лет, весна, муж на Кавказе, а она месяц глядит в потолок одной и той же спальни. Я бы на ее месте уже с обоями дискутировала.

И выглядит она хорошо, это я отметила сразу. Лицо не одутловатое, глаза ясные, движения живые, щеки горят — но в гостиной натоплено, самовар, десяток гостей и счастье оттого, что наконец можно поговорить с кем-то, кроме тетки и горничной.

— Вот видите! — Светлана мгновенно уловила, что гроза миновала, и просияла. — И голова не болит, и ничего не болит. И вы ведь сами в среду говорили — хорошо! Сами ведь сказали, что лучше стало!

Сказала. Сто сорок на девяносто — лучше, чем сто пятьдесят на девяносто пять. Лучше — это еще не хорошо. Но слово, сказанное в разговоре с беременной, нельзя забрать обратно и снабдить сноской.

Я открыла рот, собираясь ответить, что «лучше» и «можно принимать гостей полдня» — разные вещи.

— Ну скажите же, что…

Светлана замолчала на полуслове.

Ее взгляд вдруг ушел куда-то вверх и вбок, мимо меня, мимо гостей, в угол под потолком, где не было ничего, кроме лепнины. Уголок рта дернулся, двинулся к уху, будто за него потянули невидимой ниткой.

Чашка в ее руке накренилась. Чай плеснул на голубой подол.

— Сашенька! — вскрикнула Белозерова.

Светлана не ответила. Пальцы, державшие чашку, дернулись раз, другой — мелко, часто.

Я поняла раньше, чем подумала. Тело уже двигалось само, а голова отстала на полшага, как бывает на дежурстве, когда в приемный привозят то, что ты видела сто раз и все равно надеялась сегодня не увидеть.

Нет. Только не сейчас. Только не здесь.

Чашка ударилась о ковер и покатилась. Светлану выгнуло дугой — разом, всю, от затылка до пяток. Руки свело и прижало к груди, челюсти сомкнулись с глухим стуком, лицо стало чужим, перекошенным, кресло под ней поехало назад.

Я успела раньше, чем она соскользнула на самовар.

— Помогите! — Ближайший из молодых людей у окна оторопело шагнул вперед, и я рявкнула, не выбирая выражений: — Подхватите ноги, живо! На пол!

Он подхватил. Мы опустили ее на ковер, прочь от самовара и от острого угла столика. Светлана была твердой, как доска, и ужасающе тяжелой. Дыхание остановилось, губы стремительно наливались синевой.

А потом ее затрясло.