Глава 42

Первой была Белозерова с ее благотворительным обществом. Да, я помнила, что Софья Андреевна стала меньше разъезжать по визитам из-за поста и племянницы, однако в ее доме жизнь била ключом. Именно из-за племянницы. Мало того, что новое лицо в городе, так еще и запретили бедняжке выезжать в свет. Совершенно необходимо, чтобы свет заезжал к ней как можно активней, не давая ни заскучать, ни отстать от жизни.

— Христово подаяние для тюремного замка, — задумчиво повторила Белозерова. — Хорошо, что вы вспомнили о нем в этом году. Конечно, я дам знать дамам. А вы, если вас не затруднит, напишите вечером, у кого были. Одних не стоит беспокоить дважды, другие подают охотнее, когда знают, что губернаторша уже побывала у соседей.

— Обязательно напишу, — пообещала я. — Могу я проведать Светлану Сергеевну?

— Конечно. Она будет рада вам. Только непременно нажалуется на меня. — Белозерова улыбнулась. — Признаюсь, на ее месте я бы тоже жаловалась.

Да я бы сама ныла и извела всех вокруг, если бы мне пришлось лежать в постели уже… больше трех недель! Даже понимая все риски. Соблюдать-то назначения я бы соблюдала, но мой и без того непростой характер такое издевательство вряд ли бы улучшило.

А Светлане толком никто ничего не объяснил. Я — потому что у меня не было доказательств. Григорий Иванович — чтобы не пугать и не расстраивать будущую мать. Доктор велел лежать — и все тут.

— Анна Викторовна! Хоть вы им скажите! — Светлана приподнялась на подушках, едва я переступила порог. — Лежи, лежи, лежи. Тетушка не пускает, доктор не пускает. Я сказала отцу Павлу, что хочу на Пасху к заутрене, а он меня благословил — лежать!

— Отец Павел мудрый человек.

— Вы с ними заодно!

— Безусловно.

— Ну рассудите сами: я чувствую себя преотлично. Голова не болит, не кружится, мушек перед глазами нет. Даже не тошнит, как в первые месяцы. Григорий Иванович ссылается на какие-то альбумины и велит лежать, и все ему поддакивают. Мне рожать не раньше чем через месяц и потом еще лежать не меньше двух недель?

— Зачем вам лежать две недели после родов? — оторопела я. — Даст бог, все пройдет благополучно и подниметесь в тот же день.

— Что вы! — Светлана, кажется, была ошарашена куда больше моего. — Если рано подняться с постели после родов, опустится матка! И родильная горячка может случиться.

Ну да, разумеется, матка опускается не от ежегодных родов и не оттого, что возможные разрывы женщине никто не зашивает. А родильная горячка наступает не от грязных рук и нестерильных инструментов.

Конечно, вслух я этого говорить не стала.

— Давайте по порядку. Просто замечательно, что вы хорошо себя чувствуете. Однако, если бы о здоровье можно было судить просто по самочувствию, врачи бы не щупали пульс, не слушали легкие. А у вас есть и объективные признаки… нездоровья, — вовремя поправилась я. — Отеки. Альбумин в моче, который так взволновал Григория Ивановича. Поэтому до родов вам стоит лежать. Что же касается после… Вы наверняка слышали, что я чудом пережила родильную горячку.

Светлана кивнула.

— Я не вставала с постели. Однако… — Я развела руками. — И если бы несколько шагов после родов приводили к опущению матки, что сталось бы со всеми теми женщинами, у которых нет прислуги?

А вот две недели неподвижности после родов — прекрасный способ добавить к возможным проблемам венозный застой, запоры, проблемы с мочевым пузырем и мышечную детренированность. Начавшуюся уже сейчас, но тут уже ничего не поделаешь.

— Так что можете сразу сократить время вашего предполагаемого заключения на две недели, — улыбнулась я.

Светлана смотрела так, будто я только что сообщила, что после родов вовсе не обязательно уходить в монастырь.

— И это не опасно?

— Если роды пройдут благополучно и вы будете хорошо себя чувствовать — гораздо безопаснее двух недель в постели.

— Правда можно будет встать?

— Если вам этого захочется. Разумеется, сразу после родов вы и сами не вздумаете выбираться в город. Но пройтись по комнате, посидеть у окна, возможно, погулять во дворе с малышом или малышкой — не только приятно, но и полезно.

— После нынешнего лежания я, кажется, соглашусь даже просто стоять посреди комнаты! — с жаром воскликнула она.

— Вот и замечательно, — улыбнулась я. — А пока нужно лежать и слушаться врача.

Я достала тонометр из корзинки, привезенной с собой.

— Давайте посмотрим на ваше давление.

Сто сорок на девяносто. Лучше, чем было, но далеко не идеально.

— Сто сорок меньше, чем сто пятьдесят, — сказала Светлана. — Это плохо?

— Это лучше, — сказала я.

— Значит, можно к заутрене?

— Заутреня подождет следующего года. Господь милостив и всеведущ. Он прекрасно знает, что вы заняты очень важным делом.

Светлана положила ладонь на живот и улыбнулась.

Потом были другие лица, другие гостиные, одни и те же слова, которые я произносила все увереннее. Будь моя воля, попросила бы Арсеньеву взять на себя часть сплетниц, но она отбивала атаки сочувствующих у Лерхенов.

Когда я вышла из очередной гостиной, ноги гудели, а голова казалась пустой и гулкой.

— Куда дальше, барыня? — спросил Федор.

Я помедлила. Время дня, когда еще было прилично разъезжать по гостям, вот-вот закончится. Но такой головой, как у меня сейчас, думать не было смысла.

— К Штольцу, — велела я.

У Штольца было тихо. Герань на подоконниках, голубые скатерти, зеркала, в которых отражались пустые столики: в Страстную среду не нашлось желающих посидеть в кондитерской.

Я попросила кофе и сухарей: брать пирожные было бы слишком вызывающе. Вместо сухарей, которые в кондитерской не держали, мне предложили поджарить хлеб. Я пила крепкий, ровно такой, как нужно, кофе, хрустела гренками и думала, что завтра утром кофе не будет, как не будет и завтрака — до причастия. Так что этой чашкой стоило насладиться и за утро.

Голова наконец прояснилась. Можно было ехать дальше.

Сумские жили над лавкой. Меня встретила сама Елена Николаевна, рассыпалась в заверениях о том, какая честь для них мой визит. Павел Егорович был мрачнее и неразговорчивее обычного. После пяти минут беседы он выразительно глянул на жену, и та понятливо испарилась.

— Анна Викторовна, я подготовил… — Он достал из папки лист бумаги.

«Почтительнейше прошу освободить меня от обязанностей казначея…» — прочитала я. Подняла взгляд.

— Вы горды, Павел Егорович. Я понимаю ваше желание. Однако, если вы откажетесь быть казначеем сейчас, весь город решит, будто вам есть в чем оправдываться и чего бояться.

— А если не откажусь, скажут, что губернаторша прикрывает своего человека.

— Скажут, — согласилась я.

Повисло молчание.

— Векселя продают каждый день, — произнес Сумской.

— Это знают все.

— Сегодня двое купцов прислали сообщить, что обещанное к ярмарке выполнить не смогут. По обстоятельствам.

— Благотворительность — дело добровольное, — пожала плечами я. — Однако после ярмарки мы опубликуем список всех участников. И имен тех, кто сегодня решил отказаться, в нем не будет.

— Анна Викторовна, мы же обещали…

— А я и не собираюсь где-то указывать имена тех, кто отказался. Однако, если купец торгует на благотворительной ярмарке, куда мы уже продали четыре сотни билетов, об этом узнают все, кто захочет знать. Так что список согласившихся — не какая-то тайная информация, которую мы не должны разглашать, а повод для гордости. А чтобы ни у кого не было сомнений в нашей честности, при каждом сборе деньги считаем, как и собирались, выдаем расписку и сразу складываем в опечатанный ящик с прорезью.

— В опечатанную кружку? — переспросил Сумской.

Я мысленно хлопнула себя по лбу. В детстве, когда я читала про церковную кружку, мне представлялась именно она: большая, глиняная, на манер пивных. Однако на самом деле это и был ящик с прорезью, и незачем изобретать новое слово, когда есть готовое.

— Я постараюсь договориться с предводителем дворянства, чтобы он своей подписью засвидетельствовал целостность печатей и присутствовал при подсчете выручки, — сказала я. — Ваша задача — договориться о том же с купеческим старостой.

— Купеческий староста дружен с Ширяевым.

— Тогда его участие тем более заткнет рты. Вечером воскресенья мы, конечно, деньги никуда не повезем. Снова опечатываем собранное, а утром в понедельник отправляемся в Приказ общественного призрения и там при свидетелях вносим отдельным целевым капиталом, как и собирались. Приказ, разумеется, выдает нам квитанцию, квитанция подшивается к книге Софьи Андреевны.

— И скажут, что все контролируют ваши любимчики. Приказ возглавляет губернатор, и рука руку моет.

— Не скажут, — хмыкнула я. — Потому что книги Приказа по этому капиталу все равно пойдут под ревизию Казенной палаты.

Сумской помолчал. Задумчиво кивнул.

— Так что вашу отставку я не принимаю, Павел Егорович, — сказала я. — Тем более что сегодня у нас с вами есть еще одно дело, пока еще не слишком поздно для деловых визитов.

Он вопросительно посмотрел на меня.

— Приказчик Ширяева. Будет ли его типография выполнять договоренности или решит отказаться — в любом случае нам нужно знать ответ, чтобы понимать, на что рассчитывать.

На этот раз молчание длилось дольше.

— Согласен, это нужно решить, — сказал наконец Сумской. — То, как Иван Петрович распорядился купленным у меня векселем, — не моя вина.

Типография Ширяева стояла в глубине двора, и в конторе еще горел свет. Сумской подъехал на извозчике минутой позже меня, поклонился у крыльца, как случайный знакомый, и пропустил меня вперед.

Приказчик оказался немолод, сед, с крупными руками человека, который начинал не за конторкой, а за тяжелой работой. Меня он узнал сразу. Поклонился низко, по всем правилам. Поклон Сумскому вышел короче.

Говорили недолго.

Ярмарка? Как же, помнят. Что Иван Петрович обещал, то и будет сделано, и в срок. Купеческое слово крепкое, ваше превосходительство. А Ивану Петровичу теперь доброе имя дороже всякой выгоды, так что и подавно.

Последнее он сказал, в упор глядя на Сумского. Павел Егорович выдержал взгляд и промолчал. Правильно сделал.

— Если что-то понадобится, — сказала я, — семье, людям — присылайте ко мне.

Приказчик помолчал, словно прикидывал, не насмешка ли это. Потом поклонился снова.

— Благодарствуйте, барыня.

На крыльце мы с Сумским распрощались, не сказав друг другу ни слова. Да и незачем было: договоренность держалась, а остальное могло подождать.

Федор тронул лошадей. Над крышами догорала полоска заката, в окнах зажигались свечи. Где-то на Немецкой ударил колокол кирхи, ему ответили наши, к вечерней службе. Оставалось только написать список Софье Андреевне, и день наконец-то можно будет считать законченным.