Глава 41

— За что? — оторопела я.

Нет, Ширяев, конечно, мне совершенно не нравился, и рыльце у него наверняка было в пушку. Но он неглуп и вряд ли стал бы откровенно зарываться.

Или грабитель в доме Лерхенов — его дело? Впрочем, как мне уже не раз здесь напоминали, «после — не значит вследствие», а значит ночное нападение и арест Ширяева совершенно не обязательно связаны.

— Речь идет о подкупе чиновника при отдаче губернского заказа. Следствие полагает, что Ширяев, — Андрей поморщился, — подмазал нужного человека, чтобы решение было принято в его пользу.

В переводе на современный — дал взятку, чтобы выиграть тендер. Ничего сверхъестественного для любого из времен.

— Тогда почему ты сам не свой? Этот чиновник — кто-то из твоего близкого круга?

Андрей покачал головой.

— Кто-то из присутствия?

— Разумеется. Но дело не в этом.

— Тогда в чем?

В самом деле, вряд ли это первый знакомый Андрею купец, которого арестовывают за взятку, и первый чиновник, который на этой взятке попался. Один масленичный бал обошелся губернатору во все его годичное жалованье вместе с представительскими, или, как здесь говорили, столовыми расходами. И вряд ли на остальных уровнях власти расклад другой. Чтобы в таких условиях не брать взяток, нужно быть или патологически гордым и правильным, как Андрей, или абсолютным праведником, которого можно канонизировать при жизни.

Конечно, никто не говорил: вот вам деньги, устройте дело в мою пользу. Все обставлялось куда изящнее. Позвольте засвидетельствовать признательность. Надеюсь, не сочтете за обиду небольшой знак уважения. Буду счастлив оказаться вам полезным. Позвольте услужить. Разрешите взять на себя вашу заботу — тут можно даже денег прямо не предлагать. Услуга за услугу, все довольны.

Андрей очень странно на меня посмотрел.

— Ширяева арестовали утром, в его доме. При всех домашних. К тому времени, как я уехал к обеду, о случившемся знала половина Московской.

— Все равно не понимаю, — призналась я. — Разумеется, все уже сплетничают. Люди всегда сплетничают: это разнообразит их досуг. С утра, например, перемывали кости Варваре.

Андрей невесело хмыкнул и потер лоб.

— Как ты думаешь, кому перемывают кости сейчас?

— Тебе? Но ты-то…

К тому же Андрею, насколько я помнила, всегда было наплевать на сплетни. Делай что должно и будь что будет — если бы он вознамерился завести себе личный герб вместо родового, этот девиз бы точно там появился.

Он усмехнулся и посмотрел мне в глаза. До меня наконец дошло.

— Погоди… Говорят, что Ширяев поссорился с губернаторшей и потому сейчас в тюрьме?

Андрей кивнул.

— Но…

Несколько мгновений я только и могла, что ошалело раскрывать рот, подбирая слова, которые, как назло, совершенно не собирались вспоминаться.

— Но мы с ним не ссорились. И вообще!..

Я осеклась, поняв, что оправдываюсь не перед тем человеком. Да и вообще в этом нет никакого смысла. Город решил ровно то, что решил — точно так же, как утром с Варварой. И чем громче я буду оправдываться, тем крепче будет всеобщая уверенность, что дыма без огня не бывает.

Ширяев печатал пригласительные на бал, причем я заставила его серьезно сбавить цену. Потом на балу при всех выделила работу Лерхен — хотя в тот момент просто была благодарна девушке, которая, сама того не зная, прикрыла мой крупный просчет. После бала Ширяев начал рассказывать купцам, что губернаторский дом ненадежный партнер. В середине марта мы поцапались в гостиной у Лерхен — конечно, вслух не было сказано ничего, что нельзя было бы пересказать посторонним: мы оба не идиоты. Потом обе типографии собрались поучаствовать в моей благотворительной ярмарке.

И через месяц после столкновения в чужой гостиной Ширяев в каталажке.

Я выдохнула:

— Твою ж м…

— Анна.

— Прости.

— Это еще не все, — сказал Андрей.

Мне остро захотелось потребовать Степана с коньяком. Однако в Страстную среду не подобало.

— В деле есть вексель, принадлежавший Павлу Егоровичу Сумскому.

— Он-то тут при чем?

— Формально ни при чем, Ширяев выкупил этот вексель у самого Сумского и передал тому чиновнику. Кстати, и Федор Иванович Лерхен должник Сумского.

— Ему многие должны… — начала было я, а в следующий миг аж привстала, сообразив. — Погоди… Губернский заказ?

Скоропечатный станок, которым так гордилась Варвара. Слухи о котором ходили по городу — дескать, рабочие крестятся и смотрят на него как на диковинное чудовище. Большой, дорогущий и…

— Лерхен купил тот станок, намереваясь получить губернский заказ. Заказ достался Ширяеву. Барона хватил удар. Я правильно понимаю цепочку?

Андрей снова кивнул.

Картинка вырисовывалась просто прекрасная.

Лерхен берет деньги у Сумского. Возможно, не только у него, но сейчас это не особо важно. Берет, надеясь получить губернский заказ, но проигрывает Ширяеву. После объявления результатов сваливается с инсультом. Затем дочь Лерхена втирается в доверие губернаторши, которая публично продвигает ее продукцию. Кстати, и сборник для благотворительной ярмарки печатает она. Никакой прибыли? Все так говорят. Ширяев начинает жаловаться на губернаторский дом. Потом Лерхен и Ширяев оказываются участниками благотворительной ярмарки, организованной губернаторшей, а казначей ярмарки — тот самый Сумской, которому Лерхены должны деньги. И который, разумеется, заинтересован в том, чтобы эти деньги к нему вернулись. В конце концов Ширяева арестовывают за подкуп при получении того самого заказа, причем в деле фигурирует вексель, прошедший через Сумского.

Да тут даже не нужно быть профессиональной сплетницей. Я бы тоже сказала: «Совпадение. Ну-ну».

Дворяне будут говорить: губернаторская чета покровительствует Лерхен и расправилась с ее конкурентом. Купцы: Сумской защищает вложенные деньги и при помощи губернатора убирает человека, из-за которого его должник остался без заказа, а следовательно, без возможности вернуть долг.

— И что теперь делать? — вырвалось у меня.

Прозвучало так жалобно, что я рассердилась сама на себя. Очень соблазнительно, конечно, побыть слабой женщиной рядом с сильным мужчиной, который все разрулит сам. Но Андрей уже однажды служил моим персональным экзоскелетом на балу, и превращать временную помощь в постоянный способ передвижения я не собиралась. Если можешь стоять сама — стой сама. А вот когда ноги действительно подкосятся, тогда можно и попросить, чтобы подхватили.

— По дороге в присутствие я заеду в несколько домов, где мужчины не меньшие сплетники, чем обычно приписывают дамам, — невесело хмыкнул он.

— Работать с общественным мнением? — уточнила я.

— Работать? — Андрей чуть приподнял бровь. — Любопытное выражение. Хотя, пожалуй, точное. Наверное, землю пахать проще.

Он помолчал.

— Толков не остановишь, но направить их можно. Свету нужна история, Анна. Не дадим мы, он сочинит сам. Уже начал сочинять.

Я поразмыслила немного.

— Какое несчастье, — произнесла я тем самым голосом, которым в гостиных обсуждают чужие беды. — Подумать только, ведь мы два года заказывали Ширяеву все для дома, и никогда ни одного нарекания. Кто бы мог предположить… Впрочем, не нам судить, Бог ему судья. Семью жаль. А бедный барон, говорят, слег, как только узнал, что заказ ушел. Теперь понятно отчего. И Варвара Федоровна, совсем девочка, а на ее плечи свалились и больной отец, и типография.

Плечи Варвары были, пожалуй, покрепче моих. Но свету об этом знать не обязательно.

— Карл-то Иванович совсем плохо себя показал, не просто так дворянская опека его попечителем не приняла. Грустно все это, очень грустно. Семью Ширяева, конечно, жаль. Что до ярмарки, отказывать его людям никто не думает. Но если им теперь не до того, неволить, разумеется, не станем. Кто ж их осудит.

Андрей с улыбкой покачал головой.

— Ты неподражаема. Значит, кумушек оставляю на тебя.

— Сделаю несколько визитов, пока еще приличное время. Хотя в Страстную среду…

— … губернаторше самое время собирать Христово подаяние для тюремного замка, — закончил за меня Андрей. — Куличи, калачи и яйца.

— В тюрьму, где сидит Ширяев?

— В тюрьму, где сидят все арестанты губернии, — поправил Андрей. — Христос воскрес для всех. И для Ширяева в том числе.

Ученики пеняли, что миро не продали, а деньги не раздали нищим. Что ж. Всегда бо нищие имате с собою.

Предлог нашелся. А если Ширяев, узнав, кто в эту Пасху собирал подаяние для тюрьмы, сочтет это персональным издевательством — это останется проблемой самого Ширяева.

Андрей поднялся из кресла. Нужно было идти к себе, собираться, чтобы ехать с визитами, но ноги вдруг перестали держать. Мне хватило сил на паперти, в гостиной перед доктором и в этом кабинете, а сейчас силы внезапно кончились. Просто кончились, как кончаются они у марафонца за финишной чертой.

Андрей понял — не знаю как, но понял. Подхватил меня и, вернувшись в кресло, устроил у себя на коленях. Руки осторожно сомкнулись у меня за спиной, неплотно, будто боялся спугнуть. Я ткнулась лбом ему в плечо, в жесткое сукно мундира. Закрыла глаза.

Андрей ничего не сказал, просто держал. И я молчала.

За дверью кто-то прошел по коридору, на улице прокричал петух, заржала лошадь. Жизнь продолжалась, и ей было совершенно все равно, что у одного конкретного губернатора и его жены за день прибавилось еще немного забот.

Дыхание наконец выровнялось. Я оторвалась от плеча Андрея, выпрямилась.

— Спасибо. Кажется, я пришла в себя.

Руки разомкнулись не сразу.

— Это мне следует тебя благодарить.

Я удивленно подняла глаза. Андрей чуть пожал плечами.

— Утром я думал, что разбираться со всем этим придется одному. А тут еще доктор…

Оказывается, экзоскелет работает в обе стороны.

Я поцеловала его в щеку и поднялась. На этот раз ноги держали.

— Спасибо, — повторила я. — Не буду больше отнимать у тебя время. Тебе нужно возвращаться в присутствие.

Андрей легонько сжал мои пальцы, прежде чем встать.

Марфа встретила меня у дверей будуара, как и всегда.

— Визитное платье, — велела я. — Темное.