Глава 40

Экипаж Андрея въехал во двор, как всегда, незадолго до обеда. Я вышла в гостиную — тоже как всегда. И обнаружила рядом с мужем Григория Ивановича. Доктор сдержанно поклонился. Андрей улыбнулся обычной своей улыбкой, предназначенной для посторонних.

— Григорий Иванович любезно согласился с нами пообедать.

«Хотя бы рассказывай мне до того, как последствия войдут ко мне в кабинет», — вспомнила я. Наверное, нужно было послать записку с рассказом о визите доктора. Я решила отложить рассказ до вечера, чтобы не дергать мужа: у губернатора и без доктора забот хватает. Похоже, ошиблась.

Вранов, появившись в гостиной, едва заметно нахмурился.

— Григорий Иванович? Не ожидал вас так скоро.

— Дела, ваше превосходительство, не спрашивают наших желаний. Как ваша рука?

— За полдня с ней не случилось ничего нового.

Из-под мундира по-прежнему не видно было даже краешка повязки. Я мысленно пожелала всего самого доброго светлоярским сплетницам и сплетникам. Сегодня это было особенно уместно.

Светская беседа за столом текла легко и свободно. Слишком легко и слишком свободно. Погода — неизменно безопасная тема во все времена всех миров. Волга — как без нее. Утренняя проповедь отца Павла о том, что смирение не означает бездействия, — почему-то, когда Вранов о ней вспомнил, все мужчины покосились на меня. Ночной переполох в доме Лерхенов старательно обходили молчанием, как и рану генерала.

Когда все поднялись из-за стола, Андрей сказал:

— Николай Алексеевич, прошу простить, я ненадолго похищу у вас Григория Ивановича. Анна, будь добра, пойдем с нами.

Вранов слегка приподнял бровь, но возражать, разумеется, не стал. Доктор помедлил мгновение. Похоже, этого он не ожидал.

В кабинете Андрей пропустил нас вперед, закрыл дверь. Указал доктору на кресло, мне на соседнее. Сам не сел. Отошел к столу, встал, не приваливаясь к столешнице, и скрестил руки на груди.

— Григорий Иванович, — сказал он все тем же ровным голосом, каким полчаса назад говорил о пароходах на Волге. — Я не имею обыкновения обсуждать людей за их спинами. Если вы недовольны поведением Анны Викторовны, говорите. При ней.

Доктор поджал губы.

— Ваше превосходительство, я тоже не имею привычки говорить о людях за спиной то, что не сказал бы им глядя в глаза. Я сегодня уже имел удовольствие побеседовать с Анной Викторовной. И единственная причина, по которой я обратился к вам, — надежда, что вы сможете послужить голосом разума. К моим увещеваниям — поверьте, весьма сдержанным — ваша супруга осталась глуха.

Прекрасно. Меня только что попытались передать мужу на перевоспитание, а я даже не могла возмутиться, потому что в части опасений я отлично понимала доктора.

Андрей внимательно посмотрел на меня.

— Сегодня утром Григорий Иванович любезно напомнил мне, что любое вмешательство в чужое здоровье — дело серьезное и ответственное, с чем я безусловно согласна. Также он заметил, что лицу без опыта и соответствующих знаний не следует заниматься лечением. С этим спорить также трудно.

— Вы, очевидно, полагаете, что у вас есть и соответствующие знания, и опыт! — взорвался доктор. — Андрей Кириллович, вы — представитель власти. Вы должны помнить, что в уложениях о наказании, статья тысяча семьдесят восьмая…

— «Сие постановление не относится, однако ж, к тем, которые по необходимости и человеколюбию безмездно помогают больным…» — процитировал Андрей.

— Et tu, Brute? — Кажется, в этот раз в голосе доктора возмущенного изумления было куда больше, чем у того, кто впервые произнес эту фразу. — Советами! Советами, Андрей Кириллович! Закон говорит о барыне, которая заварила дворовой девке ромашку от живота! Не о вправленных переломах и швах на руке генерала. Как Николай Алексеевич вообще мог позволить такое безумство?

— Николай Алексеевич — взрослый мужчина, дворянин, генерал, а не мальчишка, чтобы позволять или не позволять как-то с собой обходиться, — отрезал Андрей. — Он категорически отказался от приглашения врача. Оставить гостя самостоятельно разбираться со своей раной я как хозяин дома не мог. Анна Викторовна предложила свою помощь.

Доктор хватанул ртом воздух.

— Что же касается закона, Григорий Иванович, — так же невозмутимо продолжал Андрей, — вы правы: мой долг как представителя власти следить за его неукоснительным исполнением. А в законе сказано: «…своими советами и сообщением известных им медикаментов и иных средств лечения». — Последнюю фразу он выделил голосом. — Исполнять его следует так, как он написан, а не так, как, по нашему мнению, подразумевалось теми, кто писал. Иначе мы можем зайти очень далеко.

— Если уж вы заговорили об исполнении законов, тогда посмею напомнить вам о вашем собственном распоряжении, в котором вы предписали своей супруге воздерживаться от всяких медицинских назначений в приюте.

— Я помню свои распоряжения.

— Знали ли вы о том, что Анна Викторовна осмелилась самостоятельно вправлять ребенку перелом? Что это, как не прямое нарушение вашего недвусмысленного…

— Анна Викторовна сообщила мне о случившемся в тот же день.

— Тогда тем более не понимаю. Вы знали, что ваша супруга делает то, чего не имеет права делать, и не остановили ее?

— Григорий Иванович, вы хотите, чтобы я ответил вам как губернатор или как муж?

Доктор замер, и я даже немного ему посочувствовала. Сказать «как губернатор» — значит намекнуть вышестоящему чиновнику, что тот плохо выполняет свои обязанности. Да, формально доктор подчинялся Министерству внутренних дел, а не губернатору. Но, если бы губернатор захотел, он мог бы всерьез осложнить жизнь губернскому доктору, примерно теми же методами, что сам Григорий Иванович — подчиненному ему Генриху Иоганновичу. Сказать «как муж» — значит признаться, что приехал учить мужа обращаться с женой. Этак и на дуэль можно нарваться.

— Как губернатор, ваше превосходительство, — решился наконец он.

— Извольте. Мое распоряжение запрещает Анне Викторовне назначать лечение вместо врача. Как я уже сказал, в тот же день она сообщила мне о случившемся во всех подробностях…

— И некоторые могла умолчать.

— Вы обвиняете мою супругу во лжи? — приподнял бровь Андрей.

— Все мы знаем, что дамы иногда бывают… несколько экзальтированны. Анна Викторовна… — Он едва заметно склонил голову в мою сторону. — Не в обиду будь ей сказано, показала себя как даму, склонную поддаваться сильным чувствам. Это естественно для ее пола, однако…

— Однако я расспросил Генриха Иоганновича. Тот подтвердил, что осмотрел мальчика и не счел необходимым снимать повязку. Насколько я помню, вы сами признали гипс прекрасной идеей и даже…

— И даже опробовал на нескольких случаях! — воскликнул Григорий Иванович. — Но, ваше превосходительство, не притворяйтесь, будто дело только в гипсе!

— Если вы полагаете, что я рассудил неверно, вы вправе подать жалобу в Министерство внутренних дел. На меня.

Доктор побагровел.

— За кого вы меня принимаете! Я не намерен жаловаться на ваше превосходительство.

— В таком случае позвольте спросить: кто-нибудь пострадал от действий Анны Викторовны?

— Пока — нет. Но вы инженер и прекрасно знаете: если мост простоял неделю, это не значит, что он простоит месяц или год. Мост должен быть правильно рассчитан и правильно построен.

— Я понимаю ваши опасения, Григорий Иванович. Но пока мне известно о ребенке с хорошо сросшейся рукой… вы ведь тоже осматривали его, не так ли?

— Так, — признал Григорий Иванович. — Рука ослабела и действует хуже, чем здоровая, но после долгой неподвижности это нормально.

— И о генерале, обещавшем послать за вами, как только обнаружит один из признаков, которые ему перечислили. Насколько я помню — это дергающая боль, лихорадка…

— Покраснение, отек, слабость, — кивнул доктор. — Вы помните вер…

Он осекся, похоже, сообразив, от кого генерал и Андрей могли услышать перечень симптомов.

— А мост проверяют нагрузкой, а не дурными предсказаниями.

— И во время нагрузки ставят под него людей? Вы не видели, как умирают от антонова огня! Как чернота ползет все выше и выше и приходится отнимать ногу сперва по колено, потом… потом и этого может оказаться недостаточно! Как лучшие врачи ничего… — Он покачал головой, не договорив.

Я тоже видела.

Совершенно нормальная, доношенная беременность. Деревня: «У мамы спокойнее». Внезапно сломавшаяся машина мужа, одна скорая на весь район, которая приехала, когда женщина уже держала ребенка на руках.

Когда я принимала ее вечером, она сокрушалась: зря согласилась приехать в роддом. Бабки в поле рожали, и ничего. Ночью медсестра вызвала меня, потому что женщина жаловалась на нестерпимую боль, а пульс взлетел за сотню. Организм посыпался мгновенно: давление под плинтус, моча цвета черного чая — от бактериальных ядов разрушались эритроциты. Кожа вокруг промежности похрустывала, как под шагами по утоптанному снегу. Матку, разумеется, уже не спасли. Реаниматологи заливали кровь и плазму, лаборатория не успевала выдавать анализы. А инфекция успевала опередить всех. Несколько операций, чтобы удалить мертвые ткани: клостридии пошли по брюшной стенке и выше до самой подмышки.

Пациентка все же выжила. Но с тех пор от слов «раньше в поле рожали» у меня начинается нервный тик.

Так что я понимала Григория Ивановича. Как понимала и то, что, возможно, многие случаи гангрены и других инфекций, которые он видел, были ятрогенией в чистом виде. Спровоцированы вмешательством недостаточно чистыми руками или инструментом.

Но говорить и о том и о другом было бесполезно.

— Именно поэтому врачи учатся сперва четыре… теперь уже пять лет в университете, а потом всю оставшуюся жизнь, — сказал Григорий Иванович. — Анна Викторовна, поймите, я вам не враг. Но вы молоды и, возможно, не сознаете всей меры опасности и ответственности. Андрей Кириллович, я надеялся, что…

— Я понимаю ваше беспокойство, Григорий Иванович, — повторил Андрей.

— Но ничего не сделаете.

Муж посмотрел мне в глаза.

— Сделаю, если увижу, что Анна переступает границу, за которой начинается неоправданный риск.

— А перелом у живого ребенка и зашитая рана, по-вашему, недостаточный риск?

— Я сказал «неоправданный».

Григорий Иванович покачал головой.

— Что ж. — Он поднялся. — Когда беда случится, а она случится непременно, вспомните этот разговор.

— Я и так его не забуду.

Доктор откланялся. Андрей сел, плечи его опустились — и на фоне его обычной собранности это напугало меня.

— Прости. Я не хотела…

Он жестом оборвал меня.

— Сегодня арестовали Ширяева.