Глава 39

Молитву Ефрема Сирина в этом году читали последний раз.

«Господи и Владыко живота моего…» Я опустилась на колени вместе со всеми, почти коснулась лбом каменного пола и поднялась, стараясь не наступить на подол. За семь недель я наловчилась делать это, не путаясь в юбках и не хватаясь за соседку. Тело прежней Анны помнило поклоны куда лучше меня, так что от меня требовалось только ему не мешать.

«Дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми».

На любоначалии я спотыкалась каждый раз. Бывшей заведующей кафедрой, которая и здесь за пару месяцев прибрала к рукам приют и устроила благотворительный фонд, просить избавления от этой напасти было, пожалуй, лицемерно. Но из молитвы слов не выкинешь.

Евангелие читали по-старославянски, и я, как обычно, половину понимала, а о второй догадывалась. Вифания, женщина с алавастровым сосудом, драгоценное миро, вылитое на голову Христа. Недовольные ученики.

«Вскую труды даете жене?»

Труды? Какие еще труды? Несколько мгновений я честно пыталась сообразить, при чем тут работа, пока до меня не дошло: зачем докучаете. Что вы пристали к женщине.

А ведь ученики, если подумать, рассуждали очень здраво. Миро стоило больших денег. Продать, раздать нищим — любой попечительский совет одобрил бы. Арсеньева еще и прочитала бы той женщине нотацию о расточительстве, и я бы, пожалуй, не стала с ней спорить.

Толкований истории Вифании, наверное, наберется на целую библиотеку, и каждый вычитывает в ней свое. А что имелось в виду на самом деле, знает один Господь. За две тысячи лет представления о правильном переворачивались столько раз, что поди угадай, как восприняли случай с миром, вылитым на голову гостю те, для кого она была не священным писанием, а вчерашней новостью.

Вот и про мою ярмарку весь город говорит. Одни — что губернаторша затеяла богоугодное дело. Другие — что проще было бы собрать пожертвования по подписному листу, а не тешиться балаганом с дочерью начальника сыскной полиции и наряженными сиротами. И где она, граница, за которой доброе дело становится прихотью барыни, которой скучно сидеть дома?

Хор запел, и я поймала себя на том, что прикидываю, хватит ли в Дворянском собрании места для всех собравшихся. Отец Павел прочитал проповедь — как всегда, давая повод задуматься.

После службы я осталась на исповедь — на Страстной неделе тянуть дальше было нельзя. Умалчивать о главном я давно привыкла, а поводов покаяться в нарушении поста, в отличие от прежних недель, не нашлось. Отец Павел накрыл мою голову епитрахилью, прочел разрешительную молитву, и мы распрощались.

На паперти меня перехватили Ладынины, мать и дочь.

— Анна Викторовна, голубушка, вы уже слышали?

Не слышать было мудрено. Паперть гудела, как улей, и обсуждали на ней явно не Евангелие.

— Ночью к Лерхенам забрался грабитель! — Ладынина-старшая понизила голос ровно настолько, чтобы ее слышали все в радиусе трех саженей. — С ножом! Барышню едва не зарезал.

— Едва не зарезал, — эхом повторила дочь.

Похоже, новость взволновала Лизаньку настолько, что она забыла и про ресницы и про то, что барышне не подобало вмешиваться в разговор старших.

— Слава богу, генерал Вранов как раз оказался неподалеку, — Ладынина-старшая выдержала многозначительную паузу с мастерством актрисы провинциальной трагедии. — Как раз ночью.

— Вечером, — поправила я.

— Говорят, его видели с окровавленным рукавом! — поправку Ладынина проигнорировала. — Как только до смертоубийства не дошло!

— Господь милостив, — я перекрестилась.

И этот намек тоже проигнорировали.

— А ведь генерал у вас остановился, Анна Викторовна. Как он? Серьезно ли ранен?

— Николай Алексеевич вышел к ужину и выглядел совершенно здоровым, — сказала я чистую правду.

— Но все же удивительно, как вовремя он оказался рядом! — многозначительно понизила голос Ладынина-старшая.

«Дух празднословия не даждь ми». Полчаса назад мы все хором об этом просили.

Ладынина-младшая покосилась на ограду церкви. Туда, где Варвара о чем-то негромко разговаривала с Арсеньевой. Если обе и слышали, о чем гудит паперть, то виду не подавали.

Я проглотила все что могла бы сказать Ладыниной-старшей: губернаторше не подобает нецензурщина. Вежливо улыбнулась:

— Прошу меня извинить. Мне нужно поговорить с Варварой Федоровной.

В спину тут же уперлись взгляды. Пусть смотрят, для того я и здесь.

И Арсеньева и Варвара поклонились мне первыми. Я вернула поклон.

— Варвара Федоровна, — сказала я достаточно громко, чтобы услышали те, кому следовало. — Как вы? Я очень беспокоилась.

— Благодарю, Анна Викторовна. Все хорошо.

— А ваш батюшка? Происшествие ему не навредило? Волноваться ему никак нельзя.

— Ему рассказали лишь то, что в дом забрался вор, и что вора повязали. Батюшка удостоверился, что никто из домашних не пострадал и сейчас спокоен.

— Если понадобится помощь или просто компания, пожалуйста, посылайте ко мне без всякого стеснения. В любое время.

Варвара едва заметно улыбнулась.

— Вы очень добры. Но компании у меня в ближайшие дни, боюсь, будет даже больше, чем хотелось бы. Ночь мы провели в обществе господина Строганова и его людей, а сегодня, полагаю, нас почтит визитами половина города. Выразить сочувствие.

— Сочувствующих я возьму на себя, — сообщила Арсеньева. — Посмотрим, многие ли его выразят, когда в гостиной у Лерхенов их встречу я.

— Варвара Федоровна не могла бы выбрать себе лучшего попечителя, — хмыкнула я.

— Вы очень любезны, Анна Викторовна.

— На подготовке к ярмарке это никак не скажется, — добавила Варвара. — Все, что мы обещали отпечатать, будет готово в срок.

Мы простились. Федор тронул лошадей. Андрей с утра уехал в присутствие, и дома меня ждали только постный завтрак и дела. Честно говоря, после этой паперти большего и не хотелось.

На Московской улице мне показалось, что я вижу экипаж Григория Ивановича около кофейни, но, наверное, все же показалось. Доктор жил на Большой Сергиевой, и вряд ли стал бы в пост разъезжать по кофейням.

Я как раз возвращалась из столовой, когда меня остановил Степан.

— Доктор Григорий Иванович пожаловали, барыня. Желают видеть его превосходительство генерала.

Похоже, не показалось. Похоже доктор выждал ровно столько, чтобы дать хозяевам дома отдохнуть после церкви.

— Проводи доктора в гостиную и доложи Николаю Алексеевичу.

Я вернулась к себе, посмотрела на бумаги и взялась за спицы. Слухи, значит, уже и до Григория Ивановича дошли. И хорошо если в них рана на руке не превратилась в травматическую ампутацию головы.

Через четверть часа в дверь постучала Марфа.

— Барыня, Степан просил передать, что Григорий Иванович просят дозволения с вами поговорить.

Доктор обернулся ко мне от окна, поклонился. На лице не было ничего кроме натренированной годами практики приветливости. Только румянец на скулах выдавал: похоже беседой с Врановым доктор остался недоволен.

— Прошу простить, что потревожил вас в такой день.

— Ничего страшного, Григорий Иванович. Присаживайтесь. Чаю?

— Благодарю, не стоит.

Усевшись, доктор помолчал, подбирая слова.

— Николай Алексеевич сообщил мне, что вчера вы оказали ему помощь. Генерал уверяет, что совершенно доволен и высоко отзывается о вашем искусстве.

— Очень любезно с его стороны.

Но лучше бы генерал был менее словоохотлив, как и подобает военному. Впрочем, возможно другого способа отбрыкаться от желающего причинить добро доктора он не нашел.

— Вчера мальчик. Сегодня генерал. Что будет завтра? Кесарское сечение?

Я сложила руки на коленях.

— Надеюсь, до этого не дойдет, — сказала я совершенно искренне.

— Вы находите мои слова смешными?

— Ничуть.

— Тогда позвольте спросить, понимаете ли вы, во что ввязываетесь. — Голос доктора оставался ровным, но говорил он все быстрее. — Ножевая рана. Нож мог быть грязным, в рану могли попасть обрывки мундира. Рана может загнить, может начаться антонов огонь. Если генерал лишится руки, а то и жизни, — кто будет отвечать?

— Вы правы, Григорий Иванович, — начала я.

Он моргнул.

— Ножевые ранения действительно опасны. И в ране действительно бывают ино… посторонние предметы. При ненадлежащей ее обработке последствия могут быть весьма плачевными.

Я замолчала. Оправдываться я не собиралась.

— И потому вы уверены, что провели надлежащую обработку?

Я кивнула. На миг мне показалось, что доктор сейчас либо начнет рвать на себе волосы, либо заорет про глупых баб. Но выдержка взяла верх.

— Милостивая государыня, я тридцать лет отвечаю за каждого, кто прошел через мои руки. За каждого. Я помню каждый неблагоприятный исход…

Он помолчал, взгляд на миг стал отсутствующим. У каждого врача есть свое кладбище. Я тоже помнила. Каждую.

— А вы полагаете, будто можете взять на себя такую ответственность просто потому, что вам этого захотелось.

Самое грустное — на его месте я тоже бегала бы по потолку, обнаружив, что жена высокопоставленного чиновника лезет лечить людей и проводить полостные операции без диплома.

— Не имея ни знаний, ни навыков…

Я молчала, внимательно на него глядя. Уж навыки-то швы на руке Вранова должны были продемонстрировать. Если Вранов, конечно, вообще показал доктору свою руку, а не вежливо послал. Впрочем, был еще Петькин перелом.

— Хорошо, нахватавшись где-то по верхам. — поправился доктор. — Даме вашего положения вообще не пристало лезть в науку! Вы, в вашем возрасте, прежде всего должны думать о собственном здоровье. Если не ради себя, то ради супруга. Чрезмерное умственное напряжение просто опасно для способности к деторождению!

Да-да, кровь отливает от матки к мозгу, приводя к бесплодию.

Я мысленно досчитала до десяти. Завтра причастие. Сегодня я исповедовалось и грешить не стоило.

— Я очень ценю вашу заботу о моем здоровье, Григорий Иванович, — я встала и ему пришлось подняться следом за мной. — Однако я — не провинившаяся институтка, а вы — не классная дама. Даю вам слово, что если генералу понадобится ваша помощь, за вами пошлют немедленно.

— Исправлять ваши ошибки?

— Разумеется, вы вправе отказаться приехать.

— Я — врач, милостивая государыня, — поджал губы он. — Я не имею права отказать в помощи там, где она требуется. — он коротко поклонился. — Всего наилучшего.

Я проводила его взглядом. Если Вранову станет хуже, мое «я сделала все правильно в границах возможностей этого мира» никому не поможет.