Глава 38

Незадолго до ужина Марфа заглянула ко мне в комнату.

— Барыня, там барин очень просит вас к нему в кабинет.

Надеюсь, меня не ждут в кабинете Григорий Иванович и выволочка за гипс. Впрочем, Андрей не из тех, кто до конца жизни припоминает одно и то же. Разговор состоялся, все участники сделали выводы, тема исчерпана. Хотя губернский врач, конечно, не мог знать, что мы с Андреем уже обсудили мои действия и их возможные последствия.

В кабинете обнаружился Вранов. Очень недовольный — судя по всему, только нежелание ссориться с хозяином дома и по совместительству губернатором удерживало генерала от того, чтобы высказать свое недовольство вслух.

Причина моего вызова и плохого настроения генерала стала ясна практически сразу. Левое предплечье Вранова прямо поверх мундира перехватывал носовой платок. По белой ткани расплывалось алое пятно.

— Николай Алексеевич категорически отказался от доктора, но я не могу оставить гостя просто лелеять свои раны, — сказал Андрей. — Будь добра, осмотри.

Вранов поморщился.

— Повторяю, это царапина, не стоящая внимания. Вы зря остановили меня. Я прекрасно справлюсь с ней самостоятельно или с помощью адъютанта.

— Вы в моем доме, и пока вы мой гость, я за вас отвечаю. Поэтому либо вы позволите Анне Викторовне осмотреть вашу рану, либо я все-таки посылаю за Григорием Ивановичем.

Пару секунд мужчины мерились взглядами. Наконец Вранов сдернул платок.

— После госпиталя я не слишком жалую докторов, поэтому предпочту осмотр Анны Викторовны. Но повторяю, я не вижу повода для беспокойства.

Он начал расстегивать мундир.

— Ну разумеется. Вы ведь продолжаете служить, поэтому любая рана недостаточно серьезна, — фыркнула я. — Андрей, позови, пожалуйста, Степана. Мне нужно помыть руки.

Андрей взялся за колокольчик.

Царапиной это мог бы назвать человек, который обращается к доктору, только когда копье в спине начинает мешать ворочаться в кровати. Длинный косой порез, явно ножевой, рассечена не только подкожная клетчатка, но и фасция и поверхностные волокна мышцы.

— Рука двигается, — упрямо повторил Вранов и в качестве демонстрации несколько раз сжал и разжал кулак, а потом повертел кистью. От меня не укрылось, как он при этом стиснул челюсти. — Перевязать может Градский, и совершенно не было необходимости беспокоить Анну Викторовну и тем более посылать за доктором.

— Градский умеет накладывать швы? — поинтересовалась я.

— Зачем? Я видел и худшие раны, благополучно зажившие.

— Возможно. Возможно, если рана не загноится, она даже благополучно заживет. Месяца через два. С рубцом толщиной в палец.

— Не пугайте меня.

— Не собираюсь. Если вы считаете, будто шрамы украшают мужчину, кто я такая, чтобы мешать вам обзавестись еще одним?

— Анна. Николай Алексеевич. — Андрей произнес это таким тоном, будто распекал сцепившихся языками школьников. — Анна, что скажешь?

— Рану надо промыть и зашить. Я могу сделать это сама, либо мы можем пригласить Григория Ивановича. Опыта у него больше.

В этом мире — однозначно. Значит, мне придется отступить и дать ему обрабатывать рану инструментами, безупречно чистыми по меркам этого времени и совершенно нестерильными по моим. После чего рана загноится непременно, и останется надеяться только на то, что молодой здоровый организм все же справится с инфекцией. Но я должна была оставить пациенту возможность пригласить специалиста, которому он больше доверяет.

— Если вы умеете зашивать раны, я предпочел бы обойтись без Григория Ивановича, — сказал Вранов.

Я тихонько выдохнула. Надеюсь, генерал ничего не заметил. Андрей-то точно заметил, но он умеет вовремя промолчать.

— Тогда я попрошу Степана принести лауданум, — сказала я. — Примете, и подождем минут двадцать.

— Я не хочу ждать, и я не барынька с мигренью, чтобы принимать лауданум.

— Как вам будет угодно.

— Прошу прощения, Анна Викторовна, я не имел в виду присутствующих дам. Не вижу смысла ждать из-за нескольких стежков.

— Вам придется подождать, пока я схожу за инструментами. Но это недолго.

Хорошо, что я продолжала время от времени стерилизовать укладки. Оставалось только переодеться.

Вернулась я с волосами, покрытыми косынкой, и в платье, в котором не следовало бы показываться на люди. Зато оно было из чистого хлопка и прекрасно кипятилось и гладилось. Прокипяченным и проглаженным оно и лежало рядом с укладками в отдельном холщовом свертке — на тот же самый случай, думать о котором я не хотела в принципе. Оба мужчины изумленно моргнули при моем появлении, а когда я поставила на стол кастрюлю для рыбы, брови Вранова взлетели почти до волос. Он посмотрел на Андрея, но тот уже вернул на лицо невозмутимое выражение. Зато генерал, кажется, начинал жалеть, что не позволил позвать доктора.

Пока я ходила, Степан по моему распоряжению принес чистые полотенца и кипяченой воды. Я велела Андрею освободить стол, накрыла его чистой тканью. Подложила под предплечье генерала полотенце.

— Свечей побольше.

Так себе освещение для перевязочной, но мне нужно было тщательно все осмотреть. Вранов стиснул челюсти, когда я раздвинула края раны. Спрашивать, не больно ли, я не стала — дураку ясно, что больно и что генерал ни за что в этом не признается.

— Придется потерпеть, — сказала я, начиная промывать рану кипяченой водой.

— Зачем это? — спросил генерал.

— Полагаю, напавший на вас, кто бы он ни был, вряд ли потрудился как следует вымыть нож. К тому же в ране могут остаться нитки, обрывки ткани и прочие крайне неполезные для ее заживления вещи.

Вранов хмыкнул, но здоровая рука его сжалась в кулак так, что костяшки побелели. Я сделала вид, будто не заметила этого. Закончив промывать, обработала рану слабым раствором ляписа, смазала края люголем.

— Будет еще неприятнее, — предупредила я, заправляя в иглу кетгут.

Все-таки хорошо быть параноиком. Я совершенно не собиралась никого оперировать, но знала, что руки у меня здесь не помнят так, как в прежнем теле. И когда выдавалась свободная минута — гораздо реже, чем хотелось бы, — вспоминала, как шить. Сперва накладывала швы на старую подушку, потом потребовала у Тихона кусок свинины с кожей — бог знает, где он достал его в пост, и даже предполагать не хочу, что подумал, когда я вернула ему изрезанный и зашитый окорок. Руки моей предшественницы привыкли к игле и спицам, но не к иглодержателю, и первые швы выходили так, что и студенту стыдно было бы. Потом я приноровилась, и сейчас можно было действовать хоть и не так ловко, как раньше, но достаточно уверенно.

— Можете ругаться, — предложила я. — Я пойму.

— Благодарю, воздержусь, — выдавил Вранов сквозь зубы.

Разрез фасции, к счастью, оказался недлинным, хватило пары швов. Кожу я зашивала уже шелком, и с длинным разрезом пришлось повозиться дольше. Хотя стежки я осознанно оставила довольно редкими: не следовало превращать заведомо загрязненную рану в герметичный карман для инфекции.

Наконец я завязала последний узел.

— Все.

— Уже? Признаться, я ожидал, что будет хуже.

— Сейчас перевяжу. Ближайшую пару дней постарайтесь руку не нагружать. Повязку не мочить. Если усилится боль, появится жар, озноб или рану начнет дергать — сразу посылайте за мной или за доктором.

Вранов кивнул. Услышать-то он услышал, но послушает ли?

— Пожалуйста, не геройствуйте, — с нажимом сказала я. — Если боль усилится, сообщите немедленно. Понимаю, что генералу жаловаться не подобает, однако рана не станет быстрее заживать из уважения к чину, а усиление боли — симптом, которым не стоит пренебрегать. Мне совершенно все равно, насколько мужественно вы станете ее переносить, зато не все равно, что происходит с раной.

— Вы полагаете, я буду пытаться произвести впечатление на даму, живя в доме ее супруга?

— Я полагаю, что вижу перед собой человека, который четверть часа назад пытался убедить меня, будто его рана не стоит внимания, и отказался от обезболивающего.

Вранов помолчал.

— Хорошо. Если станет хуже, я сообщу.

Я начала собирать инструменты.

— А теперь скажите мне, Николай Алексеевич, кто посмел напасть на вас с ножом? — спросил Андрей.

Ровно то, что меня так и подмывало спросить все то время, пока я обрабатывала рану, — но это было не мое дело.

— Этим занимается Строганов.

— Тогда я узнаю у него.

Вранов помолчал, косясь в мою сторону. Намек был ясен.

— Что ж, я как раз закончила.

Генерал поколебался.

— Все равно вы узнаете завтра, — сказал он. — Сплетни в любом случае пойдут. В дом Лерхенов забрался грабитель. Я случайно оказался рядом.

— Варвара не пострадала? — перебила я. — Мне поехать к ней?

— Нет, с ней все хорошо. Грабитель обезврежен и передан в руки правосудия, сейчас в доме Лерхенов Строганов и его люди, думаю, Варваре Федоровне не до… — Он осекся.

— Не до сочувствующих дам, — договорила я за него. — Спасибо. Я все же пошлю ей записку, и если нужно…

— Пошли записку с Федором, и, если понадобится, он тебя отвезет, — сказал Андрей. — Но я все же надеюсь, твоя помощь не нужна. Уже поздно.

Записку я отправила и ответ получила довольно быстро. Все хорошо, не стоит беспокоиться, после всего Варвара хотела бы отдохнуть от расспросов и чужих людей.

Для этого мира звучало грубо, но я ее прекрасно понимала. Полицейские допросы — то еще удовольствие, а завтра, учитывая неминуемые сплетни, с визитами к Лерхенам поедут даже те, кто до сих пор ее особо не жаловал вниманием. Надо написать Арсеньевой. Цербер из нее получится что надо, любопытствующим дамам я заранее сочувствовала.

К ужину Вранов спустился уже переодетым, повязка на руке скрылась под рукавом домашнего сюртука. Всем видом генерал показывал, что происшествие не стоит упоминания. На светскую болтовню, правда, его уже не хватило, так что ужин прошел в тишине. Признаться, меня это устраивало.

Инструменты я вымыла сама, никому не доверяя, отправила стерилизоваться вместе с новой партией шелка — его у меня было достаточно.

Панариций кухонной девки, кишечная инфекция, Петька, нитроглицерин, рана Вранова. Пожалуй, моя медицинская практика становится чересчур обширной для женщины этого мира.

И надо все-таки добыть журналы с заметками Пирогова о хлороформе. Он должен был указывать дозировки в своих статьях. Аппарат для наркоза здесь был довольно прост: стеклянная емкость с отходящей из нее трубкой и маской. В емкость помещалась пропитанная эфиром губка, пациент подносил к лицу маску, как только она выпадала из рук — значит, готов. С хлороформом обходились и без маски: пропитать губку или платок и постепенно подносить к лицу пациента, следя за пульсом и дыханием. Как сам врач при такой, с позволения сказать, методике, не отправлялся в нирвану? Да и терапевтическое окно хлороформа очень узкое, легко увести пациента не в наркоз, а прямиком на тот свет.

Я запретила себе думать об этом. Взялась за спицы и твердо решила, что до завтра точно никого лечить не стану. И завтра тоже.

* * *

Дорогие читатели, уезжаю в отпуск до конца месяца набираться сил. Вернусь.