Глава 37

В приют я приехала, как обычно, перед репетицией. Прошлую пришлось отменить — у одной из девочек обнаружился насморк, у второй — температура, и я отправила обеих в изолятор.

Изолятор, конечно, громкое слово — комнатушка, служившая кладовой. Не продуктовой, разумеется, куда заходили по несколько раз на дню. Просто склад старых вещей из тех, что еще можно пустить в дело после починки. Сундуки сдвинули в угол, поставили пару топчанов. Неказисто, но все лучше, чем оставлять сопливых в общей спальне.

Сейчас носами шмыгали обе девочки, но температура уже спала, еще пару дней — и можно будет выпускать к остальным детям. Больше больных в приюте не появилось. Повезло. А может, просто дети стали лучше питаться и одеваться: когда прошел слух, что губернаторша лично регулярно посещает приют, поток пожертвований едва ли не утроился.

У Петьки тоже все шло хорошо. Использовать гипс в качестве дубинки старшие мальчики его отучили быстро, и, кажется, это единственное, о чем он жалел, когда обзавелся «костяной рукой». Даже ограничение подвижности не сильно его огорчало, просто потому что кроме него ни у кого такой штуки не было. Однако, по моим подсчетам, пора бы ему расставаться с этим украшением. В нормальных условиях, прежде чем снимать гипс, требовалось сделать контрольный снимок. Все, что я могла здесь, — посоветоваться с кем-нибудь более опытным. Например, с Генрихом Иоганновичем. Я отправила ему записку с просьбой найти время и осмотреть мальчишку по возможности в ближайшие дни. Тянуть дальше — не пойдет на пользу ни мышцам, ни суставам.

Ольга с Дашей приехали вовремя. Как всегда, сначала поднялся шум и гвалт, потом дети успокоились. Участников собрали в «актовом зале», как я прозвала помещение с портретом государя императора, и началась репетиция.

Григорий Иванович приехал как раз тогда, когда я собиралась уезжать. За прошедшее с приснопамятной инфекции время его визиты стали привычными. Он появлялся раз в неделю-две, дотошно расспрашивал смотрительницу, все ли здоровы, получал неизменный ответ, что все благополучно, слава богу, пил чай и уезжал. Один раз мы с ним разделили чайную церемонию, но чаще просто раскланивались в коридоре, перекидывались парой вежливых фраз и на том расставались. Вероятно, потому что никаких новых возмутительных назначений я не делала.

Я задержалась у двери кабинета смотрительницы ровно на две секунды, размышляя, остаться ли присмотреть за доктором или поверить в его здравый смысл. Даже в этом времени хороший врач вовсе не обязан был бросаться пичкать лекарствами каждого шмыгающего носом ребенка.

Именно эти две секунды оказались лишними. В коридор вылетел мальчишка примерно Петькиных лет, размахивая чем-то, зажатым в кулаке.

— Не догонишь!

Следом за ним выскочил Петька.

— Отдай!

За ними — Лука.

Мы с Григорием синхронно отпрыгнули в разные стороны, пропуская первого бегуна. Петьке же далеко убежать не удалось. С неожиданным проворством доктор цапнул его за плечо. Чуть не свалился сам, но все же оба устояли на ногах. Лука наконец догнал первого мальчишку.

— Прощения просим, милостивица, и вы, милостивый государь, — начал кланяться он, держа постреленка за шиворот. Поклонился и Ольге с Дарьей, которая восторженно наблюдала за происходящим.

— Он у меня свистульку утащил, пусть отдаст! — возмутился Петька.

— Пойдем, там разберемся. — Лука протянул руку.

— Мальчик пока побудет с нами, — заявил доктор.

Мне остро захотелось провалиться сквозь доски пола, потому что Григорий Иванович очень внимательно рассматривал гипс.

— Впрочем, не будем мешать репетиции, — сказал он. — Пойдем, малыш, поговорим.

— Я не малыш, я большой мальчик! — возмутился Петька.

— Большой, — согласился доктор, увлекая его в кабинет.

Делать нечего, пришлось зайти следом. Когда я закрывала дверь, услышала, как Ольга хлопнула в ладоши, призывая детей к порядку. Гул стих, потом послышался голос Даши, уверенно читающей свою роль.

— Откуда у тебя эта штука? — спросил Григорий, внимательно разглядывая гипсовую лангету.

— Пойду принесу чая, — пробормотала Анфиса Петровна.

— Вон, Анна Викторовна сделала! — ткнул в мою сторону пальцем Петька. — Костяная рука, ни у кого такой нет!

Доктор пощупал лангету.

— Анна Викторовна? — перевел он взгляд на меня.

— Да! — радостно подтвердил Петька. — У меня рука кривая была. Она мне косточку на место поставили, больно было — ужасть! Зато теперь не больно!

Григорий Иванович замер.

— Косточку на место поставила, — медленно проговорил он.

— Ага, — Петька охотно закивал. — Тянула-тянула, потом эту штуку сделала, а потом сказала, что все хорошо.

— Так. — Доктор медленно опустился на стул, все еще не выпуская Петькиной руки. — А руку ты как сломал?

— А я от Луки удирал и с телеги свалился.

Доктор поднял на меня тяжелый взгляд.

— Дети так боятся воспитателей?

Я вздохнула.

— Петька очень хочет домой. Иногда он убегает.

— Больше не буду, — насупился мальчишка. — Игнат сказал, если я выучусь, домой работником вернусь, а не лишним ртом. Надо только подождать.

Григорий Иванович кивнул.

— Давай-ка посмотрим на твою руку. Сожми мой палец.

Петька охотно вцепился в докторский палец. Потом, не спрашивая, по очереди коснулся большим пальцем каждого из остальных.

— Анна Викторовна часто велит так делать, — сообщил он.

— Очень разумно с ее стороны, — рассеянно отозвался доктор.

Я едва не переспросила, но вовремя прикусила язык.

— Рука болит? — спросил Григорий Иванович, начиная разматывать бинт.

— Нет! Раньше болела, если ей кого-нибудь стукнуть, а сейчас — нет.

— Лучше не стукать. — Доктор окончательно размотал бинт и ощупал открытую часть предплечья.

— Не больно! — заявил довольный Петька.

— Давно он сломал руку? — снова обратился ко мне доктор.

— Пять недель назад.

— Повязку с тех пор не меняли?

— Нет.

— Генрих Иоганнович наблюдал ребенка?

— Да.

— И мне не сообщил. — В голосе доктора прозвучало что-то очень похожее на профессиональную обиду.

— Я настоятельно просила его не сообщать никому, — сказала я.

При желании Григорий Иванович мог устроить коллеге очень веселую жизнь. Постоянно проверять, требовать объяснительные по каждой мелочи, фиксировать любое нарушение формальностей, а когда бумаг накопится достаточно — ходатайствовать перед губернатором об увольнении.

И поэтому городского доктора подставлять не следовало.

— Очень настоятельно, — повторила я.

Петька прижал к себе руку, кажется, начиная подозревать, что хвастаться ей было не лучшей идеей.

— А можно я пойду? — осторожно спросил он.

— Погоди.

Григорий осторожно снял гипс и осмотрел руку мальчишки. Выглядела рука, конечно, жалко — тоньше здоровой, кожа бледная, шелушится. Доктор осторожно прощупал ее.

— Болит?

Петька отрицательно помотал головой. Кажется, он собирался разреветься оттого, что у него отобрали его костяную руку. Григорий взял оба его запястья, заставляя вытянуть руки перед собой. Я тоже внимательно смотрела — но заметной деформации не было. Похоже, я все-таки сопоставила удачно и срослось все как следует. Григорий Иванович снова заставил Петьку сжать-разжать кисть, потом покрутить запястьем — это получилось куда хуже, как и движения в локте. Надо будет завтра же вернуться и показать Петьке новые упражнения для запястья и локтя.

— Похоже, срослось достаточно крепко, — сказал Григорий. — Но рукой пока как здоровой не пользуйся. Можешь идти.

— А можно я возьму… это? — Петька потянулся к гипсу.

— Можно, — сказала я.

— Нельзя, — одновременно ответил Григорий.

Мальчишка растерянно завертел головой.

— Можно, — с нажимом повторила я.

Григорий помедлил, но видимо решил, что у меня не хватит наглости прикинуться будто гипса не существовало вовсе.

— Бери, — сказал он. — И ступай.

Петька, радостный, подхватил гипс — он-то был куда интересней свистульки! — и исчез за дверью.

Григорий Иванович смерил меня тяжелым взглядом.

— Как это понимать, милостивая государыня?

— Как вам будет угодно это понимать, — ответила я.

— Я еще спрошу с Генриха Иоганновича, почему он позволил вам…

— Генрих Иоганнович приехал, когда я уже вправила перелом и наложила гипс. Не впутывайте его в эту историю. Хотите сердиться — сердитесь на меня.

— Сердиться! — взорвался он. — Да как вы вообще посмели! Не имея врачебного звания, без хирургической практики, без знаний, просто… Если за сироту некому заступиться, это не значит, что он может стать игрушкой для любопытствующей… дилетантки! Вы хоть понимаете, что могли…

— Понимаю. — Я специально говорила очень тихо. — Разорвать сосуд. Повредить нерв. Неправильно сопоставить…

— Довольно! И у вас в душе ничего бы не дрогнуло, если бы мальчик остался калекой на всю жизнь?

— Он остался бы калекой, если бы я не вмешалась.

— В самом деле?

— Когда его принесли, пульса ниже перелома не было, и пальцы побелели.

Григорий Иванович замер с раскрытым ртом.

— Что вы сказали?

— Чувствительности тоже не было, — добавила я. — И двигать пальцами он не мог.

— Вы, должно быть, просто не там искали пульс.

Я молча взяла его за руку и положила пальцы сперва на проекцию лучевой артерии, потом на локтевую. Григорий снова посмотрел на меня. На мои пальцы на своем запястье. Осторожно высвободил руку.

Откинулся на спинку стула и потер руками лицо.

— В таком состоянии ждать действительно было нельзя. Что видел Генрих Иоганнович?

— Когда он приехал, я рассказала ему, что было до вправления и что изменилось после. Он осмотрел мальчика и согласился оставить повязку, потому что она фиксирует лучше, чем лубки.

— Пять недель назад. А потом принес мне этот способ как новый и…

— Я очень настоятельно просила его не упоминать о моем участии в этой истории, — с нажимом повторила я. — Он не мог отказать супруге губернатора.

— Не мог. — Григорий Иванович поджал губы. — И именно поэтому вам не следовало его просить.

— Возможно. Возможно, мне следовало с самого начала иметь достаточно мужества, чтобы встретиться лицом к лицу с последствиями своих действий. Но это моя вина, а не городского врача.

Доктор криво усмехнулся.

— Этому вас тоже научила ваша великолепная бабушка?

Я не стала уточнять, чему именно «этому». И отвечать не стала. А Григорий Иванович не стал переспрашивать. Коротко поклонился и вышел вон, так и не дождавшись чая.