Глава 36

Доктор растерянно захлопал глазами, а потом начал багроветь так стремительно, что я испугалась — не бежать ли за тонометром. Ланцет, чтобы вернуть давление к норме единственным доступным сейчас способом, можно будет, если понадобится, позаимствовать у самого доктора.

— Милостивый государь! Наука — не ярмарочные фокусы! — возмутился Григорий Иванович.

— Как вам будет угодно, — пожал плечами Андрей.

Доктор вскочил — не то собираясь немедленно покинуть дом, где ему нанесли такое оскорбление, не то намереваясь высказать все, что он думает по этому поводу.

— Это же надо такое…

— Четыре сотни билетов, — промурлыкала я. — И сотня у входа.

Снегирев прошелся по комнате. Развернулся. Дошел до окна. Снова развернулся к нам.

— Чистая публика?

— Именно.

— Люди разного возраста, — произнес Григорий Иванович, глядя в пространство. — Мужчины и женщины. Здоровые и не вполне.

— Именно то разнообразие, которого вам не хватает в вашей практике, как следует из ваших же слов, — заметил Андрей.

— Но гривенник! Как будто я…

— Намерены не только послужить науке, но и помочь сиротам, — сказала я.

Интересно, Сумской пристукнет меня сразу или сперва прочитает мораль?

— Даже если согласится только десятая часть, это пятьдесят человек в один день, — медленно произнес Григорий Иванович.

— Оттого, что вы сядете с тонометром в отдельном кабинете Дворянского собрания, вы не превратитесь в ярмарочного фокусника, — сказал Андрей. — Вам не нужно будет никого зазывать и развлекать. Будете делать ровно то, что хотели: измерять давление и записывать результаты. Только вместо того, чтобы собирать наблюдаемых месяцами, вы получите несколько десятков в один день.

— Отдельный кабинет, — повторил доктор уже спокойнее.

— Разумеется. Дамам надо закатать рукав, мужчинам снять сюртук. Не будут же они это делать при всем честном народе.

— Запись возраста, пола, сложения… — Доктор начал загибать пальцы.

Я подавила улыбку. Кажется, идея все же понравилась.

— Что сочтете необходимым, — заверил его Андрей.

— Но почему вы так убеждены, что люди согласятся? Да еще и за деньги…

Андрей улыбнулся:

— Когда вы узнали о такой возможности, вам было интересно?

— Чрезвычайно. Однако я — врач.

— А люди услышат о «первом в мире» приборе — и им тоже будет интересно.

— Особенно тем, кто никогда не подозревал о том, что внутри них кровь течет под каким-то давлением, — проворчал доктор.

— Тем лучше, значит, не придется долго объяснять.

— Объяснять все равно придется. — Григорий Иванович вернулся в кресло. — Хотя бы что мы пока не знаем, какие значения считать нормальными. Что само по себе число ничего не говорит о здоровье человека.

На мой взгляд, некоторые значения артериального давления прекрасно говорили о состоянии здоровья. Однако у Григория Ивановича не было двух веков наблюдений и рекомендаций ВОЗ.

— Иначе половина города к вечеру решит, что больна неизвестной болезнью, а вторая начнет говорить, будто эти числа как-то связаны с характером.

— Напишите памятку, мы напечатаем ее. Будете раздавать желающим, — предложил Андрей.

Значит, из гипотетического гривенника с носа придется вычесть стоимость печати. Надо будет обсудить это с Варварой.

Григорий Иванович долго молчал.

— Ради науки. Если вы позволите использовать наблюдения для статьи, — сказал он наконец.

Андрей пожал плечами:

— Это ваши наблюдения, можете использовать их как угодно.

— Но прибор ваш.

— Я уже сказал, что не возражаю против распространения знаний о нем.

— Тогда я укажу вас как изобретателя.

— Не меня, — покачал головой Андрей. — Анну Викторовну. Я только сделал прибор сообразно ее указаниям.

Григорий Иванович молчал так долго, что я успела провязать целый ряд. Смотрел то на меня, то на Андрея, будто желая убедиться, что его превосходительство шутит, — и вместо этого убеждаясь, что он не шутил.

— Анну Викторовну, — повторил доктор. — Милостивая государыня, вы сказали…

— Что Андрей Кириллович придумал, как сделать прибор. И что я восхищаюсь его умом.

Показалось мне или щеки Андрея чуть порозовели?

— Откуда⁈ — взорвался Григорий Иванович. — Откуда у дамы ваших лет такие знания? Систола, диастола, не говоря о методе, до которого не додумались лучшие умы…

— Андрей Кириллович… — начала я.

— Андрей Кириллович — не врач! Он инженер! Вы — тем более не врач!

— Андрей Кириллович интересуется наукой. И рассказывает мне множество увлекательнейших вещей. С самой свадьбы.

Рассказывал. Потом перестал, поняв, что навевает на жену лишь скуку. Но об этом доктору знать необязательно. И без того лицо покраснело. Вот кому бы тоже не помешало средство, снижающее давление, ну да чего нет, того нет…

— Муж как-то рассказывал мне о водопроводах. Что давление воды в трубе можно определить по столбу жидкости и что поток можно остановить, создав достаточное встречное давление. Я подумала: артерия тоже сосуд. Если сдавить ее снаружи и измерить давление, при котором кровь перестанет проходить, мы получим давление внутри.

Доктор помолчал.

— Андрей Кириллович, вы часто обсуждаете с супругой гидравлику?

— Когда ей интересно — да.

Лицо мужа оставалось невозмутимым, только скулы порозовели еще ярче.

Григорий снова посмотрел на меня.

— И часто вам интересно, Анна Викторовна?

— Всегда.

— Позвольте вам не поверить.

— Разве не должна порядочная супруга разделять интересы мужа?

— К счастью, в нашей семье восхищение умом второй половины взаимно, — сказал Андрей.

Я залилась краской.

Доктор помолчал.

— В таком случае вы правы, Андрей Кириллович. Я должен указать обоих. Впрочем, сейчас мы делим шкуру неубитого медведя: чтобы написать статью, нужно провести исследования.

Он встал и поклонился.

— Еще раз сердечно благодарю вас, Андрей Кириллович.

Мне тоже достался поклон — но без благодарности. Возмущаться я не стала.

В середине следующего дня пришла записка от Краузе: приехали шприцы. Как и в прошлый раз, аптекарь просил сообщить, когда мне будет угодно принять посыльного с товаром, и, разумеется, как и в прошлый раз, я не усидела дома и поехала к нему сама.

В аптеке сегодня было многолюдно. Похоже, вчерашнее послабление поста для горожан даром не прошло. Кому-то требовалось средство от головной боли, кто-то пришел за лекарством «от живота», коим тут традиционно служили касторка и каломель.

Меня попытались пропустить без очереди, но свидетели предстоящего разговора мне были совершенно ни к чему. Поэтому я смиренно устроилась на лавке в углу, вероятно, добавив еще несколько очков к репутации «не от мира сего после болезни». Однако очередь рассасываться не собиралась: на смену уходящим покупателям появлялись новые, и все они таращились на губернаторшу, так что минут через десять почтенный аптекарь не выдержал этакого безобразия и, поставив за прилавок помощника, провел меня в заднюю комнату.

На столе уже стоял небольшой деревянный ящик. Краузе достал пук соломы, следом — кожаный футляр, раскрыл его.

Да что здесь за мания упаковывать медицинские инструменты в футляры с бархатными подложками!

Оба шприца лежали каждый в своем углублении, и отдельные углубления были предусмотрены для игл, каждая с мандреном, как я и просила.

Я взяла меньший, проверила, как ходит поршень. Туговато, но без рывков и не перекашивает, уже хорошо. Деления были аккуратно расчерчены алмазом. Чересчур тонко, придется вглядываться, с другой стороны, такая разметка не сотрется.

— Дайте, пожалуйста, перегнанной воды, — попросила я.

Краузе даже не стал спрашивать зачем, начал, видимо, привыкать к причудам губернаторши. Пока он ходил, я закрыла пальцем отверстие шприца, потянула на себя поршень — не подался. Я набрала воду, посмотрела на просвет, снова потянула поршень, закрыв отверстие. Нет, воздух действительно нигде не подсасывало. А если наоборот? Я надавила на поршень, вода не появилась ни вокруг него, ни в местах соединения стекла и металла.

Я проверила второй шприц, иглы одну за другой — нормально ли пропускают воду, нет ли заусенец на срезе, хорошо ли он отполирован.

— Все в порядке, беру, — сказала я наконец.

Аптекарь начал укладывать футляр обратно в ящик. Я поколебалась еще пару секунд, но все же спросила:

— Отто Вильгельмович, нет ли у вас тринитрата глицерина?

— Прошу прощения?

Попробуем по-другому.

— Глицерилтринитрат.

Краузе моргнул.

— Пироглицерин?

— Он самый.

Бакенбарды почтенного аптекаря вздыбились.

— Милостивая государыня, что вы намерены взрывать?

Хорошо хоть «что», а не «кого».

— Ничего. Мне нужен грамм. Вероятно, даже меньше. Вы можете его синтезировать?

— Приготовить его возможно, однако это опасная работа. И я не осмелюсь хранить такое вещество в аптеке. И предостерег бы вас от того, чтобы везти его в дрожках. Признаться, я не готов дать вам ответ, не сообщив вашему супругу о вашем заказе.

— Понимаю, — кивнула я. — Однако оно нужно мне не в чистом виде. Более того, я категорически не желаю иметь дело с этим веществом в чистом виде и полностью разделяю ваши опасения.

— Тогда что именно вы хотите?

— Спиртовой раствор тринитрата глицерина, довольно сильно разведенный.

— Насколько именно сильно?

— Это будет зависеть от… — Я вздохнула, понимая, как прозвучат следующие слова. — Того, какую именно пипетку вы мне продадите.

— Прошу прощения?

— Мне нужен спиртовой раствор и пипетка. Раствор такой концентрации, чтобы в одной капле из этой пипетки было ноль целых три десятых миллиграмма нитро… простите, пироглицерина.

— Три десятитысячных грамма, — уточнил аптекарь. — В одной капле.

Судя по выражению лица Краузе, вариант со взрывом он теперь рассматривал как далеко не худший из возможных.

— Именно. Поэтому я и говорю, что самого вещества мне нужно совсем немного.

— Вы увлеклись гомеопатией? Но тогда разведение должно быть…

— Отто Вильгельмович, сделайте милость. Спишитесь с моим супругом, если хотите. Откажитесь от моего заказа — вы имеете полное право это сделать, и я не буду воспринимать ваш отказ как личную обиду. Однако, если возьметесь, пожалуйста, сделайте именно так, как я прошу.

Нитроглицерин на самом деле был далеко не решением проблемы. Во-первых, действует он полчаса, от силы час, и, если причина повышенного давления не устранена, разумеется, сразу после окончания действия все начнет возвращаться на круги своя. Во-вторых, головная боль. Появляется она из-за того самого сосудорасширяющего действия, ради которого мне и понадобился нитроглицерин. И это было особенно некстати: сильная головная боль сама по себе служила одним из признаков ухудшения при преэклампсии. Получалось замечательно. Я собиралась лечить один опасный симптом средством, которое способно имитировать другой. В-третьих, давление можно было уронить слишком сильно, и это явно не пойдет на пользу маточно-плацентарному кровообращению.

Однако, если давление улетит в опасную зону, из доступных альтернатив, способных быстро его снизить, оставалось разве что кровопускание. Вот только вместе с давлением оно может уронить и нормальное кровоснабжение почек, мозга и плаценты.

Поэтому лучше бы Краузе согласился.

Он молчал долго, и я уже решила, что аптекарь откажется.

— Хорошо. Я сперва извещу Андрея Кирилловича. Если он не возразит, раствор пришлю вечером с мальчишкой.

— Благодарю. Я предупрежу мужа сама, но можете написать.

Вечер превратился в экспериментальный. Со шприцами все было относительно просто — развести гипертонический раствор соли и нашпиговать им кусок телятины, периодически меняя иглы. Две пришлось отложить, чтобы выправить на тонкой наждачной бумаге. После чего вымыть все как полагается и простерилизовать.

С нитроглицерином — сложнее. Я вооружилась кусочком сахара, тонометром и призвала Марфу, велев ей, если я прикажу или упаду в обморок до того, как успею приказать, перетащить меня в кровать и подложить под ноги пару подушек. Проверять на себе смесь с неведомой концентрацией при исходном давлении сто десять на семьдесят было не лучшей идеей, но делать первым подопытным беременную — идея еще хуже.

Я капнула каплю на кусочек сахара и сунула под язык. Накрутила на руку манжету тонометра.

Сначала не произошло ничего. Потом под языком слегка защипало, а еще через минуту лицо словно обдало жаром.

Марфа нахмурилась.

— Барыня, вы вся красная.

— Отлично, — пробормотала я и взялась за грушу и стетоскоп.

Сердце стучало чуть быстрее обычного. Сто на шестьдесят пять. Действует.

Я посидела еще немного, прислушиваясь к себе. Перед глазами не темнело, но в голове появилась неприятная легкость, будто после слишком быстрого подъема с кровати.

— Марфа, помоги-ка мне лечь.

Она немедленно подхватила меня под локоть, устроила в постели и, не дожидаясь новой команды, сунула под ноги подушки.

Через несколько минут давление опустилось еще немного. Ничего страшного. Пульс частый, но ровный. Значит, Краузе по крайней мере не ошибся в десять раз.

А потом над левым виском что-то едва заметно толкнулось. Еще раз. Сильнее. Ну вот. Началось. Боль медленно поползла вверх по виску, распирая голову изнутри. Я закрыла глаза.

Голова болит — это прекрасно. Значит, лекарство работает.

Давление опустилось до девяноста на шестьдесят. Когда-то я с таким умудрялась даже экзамены сдавать. Правда, тогда голова так не раскалывалась. Возможно, если бы я сейчас села, цифры были бы ниже, но проверять это я не собиралась.

Я продолжала поглядывать на часы и царапать карандашиком цифры в блокноте. Давление, постояв внизу, поползло к исходному.

Просто отвратительное лекарство.

Ровно такое, какое мне требовалось.