Глава 16

Садык Олиб благодушно откинулся в кресле и лениво провожал глазами белые пушистые облака, сквозь которые, стремительно набирая высоту, пробирался небольшой самолет внутренних турецкий авиалиний. Рядом сидела довольная Хайрим, нежно держа его за руку. Сзади шумно возились мальчики. Они в первый раз летели на самолете и от возбуждения не могли усидеть на месте. Хайрим обернулась на них с улыбкой и погрозила пальцем. Да разве можно утихомирить этих непосед! Она посмотрела на мужа и положила голову ему на плечо. Садык погладил ее по руке. Он был доволен. Он все сделал как надо и в выходные, как и обещал, везет жену в Стамбул. Она так давно не видела свою сестру, мальчики горят желанием посмотреть Голубую мечеть, а Садык просто хотел отвлечься от повседневных забот полицейской службы. Вчера он поставил последнюю точку в деле об убийстве русской туристки.

Симпатичная русская мисс Мэри улетела сегодня утром. Садык успел даже проводить ее. Пять дней назад они сидели в рыбном ресторане на берегу моря и пили мутно-белую, пахнущую анисом, ракию. Он пригласил господина Морозова и Мэри, чтобы поблагодарить их за помощь в расследовании, ну и попрощаться с ними, конечно. Если бы не Павел, который пришел в тот день к Садыку в участок, дело так и осталось бы не раскрытым. И напрасно Павел думал, что без доказательств арест преступника невозможен. В Турции возможно все, улыбнулся тогда Садык про себя.

Когда красивого темноволосого мужчину внезапно задержали во время таможенного досмотра в аэропорту, тот очень искренне удивился. А потом, когда ему показали маленький белый пакетик, якобы найденный в его багаже, впал в бешенство, и пришлось его успокаивать традиционным для полиции способом — наручниками и дубинкой. Тот никак не хотел поверить, что инспектор не шутит, говоря про десять лет турецкой тюрьмы. Когда же Олиб в красках описал ему прелести нахождения в камере вместе с одним очень любвеобильным громилой, охочим до европейских мальчиков, и предложил альтернативу: добровольное признание в убийстве русской женщины – тот сдался. И неважно, если его даже выдадут русским властям для отбытия наказания на родине или оправдают, в конце концов, Садык Олиб свою задачу выполнил: дело передано в суд, начальство выразило благодарность, Хайрим и дети счастливы, только... Только вот занозой сидело в сердце воспоминание о Мэри: такой грустной и несчастной она выглядела при отлете. Он еще в ресторане заметил, что с ней что-то не так, хотя она улыбалась и поддерживала с ним оживленную беседу. Но глаза у нее были отнюдь не веселые, особенно когда она украдкой смотрела на Павла. Ну, тут уж Садык ничем не мог ей помочь.

Сегодня, прощаясь в аэропорту, он вручил ей волшебный талисман, купленный в сувенирной лавке. Она слабо улыбнулась, когда Садык пообещал исполнения любого желания, если стукнуть сандаловой палочкой о колокольчик и попросить у святого Али-Махмуда помощи. Стукнула, послушала затухающий звук, сказала: «Спасибо», и поцеловала в щеку. Садык донес ее сумку до стойки регистрации, потом проводил до турникета, где таможенник, глядя на его униформу, козырнул, и девушку быстро пропустили в зал ожидания без досмотра. Она обернулась, улыбнулась ему, подняла руку в прощальном жесте. Садык помахал ей в ответ и пошел к выходу. Его ждали Хайрим, дети и Стамбул. А девочку они назовут Мириам, решил Садык и улыбнулся.

***

За пять дней, оставшихся до отлета Маше, действительно удалось загореть. Она вставала рано утром, втирала в кожу крем, хватала полотенце и отправлялась на пляж. Потом завтракала, потом отдыхала или у себя в номере, или у бассейна под зонтиком, пережидая полуденный зной, потом опять шла на пляж, где и сидела до вечера, дочитывая Терри Пратчетта. Чтение давалось с трудом, она подолгу застывала на каждой странице, водя глазами по строчкам и не понимая смысла прочитанного: мысли все равно так и крутились возле Павла и всего, что произошло за этот краткий период. И как не уговаривала она себя не думать, забыть или воспринимать все с юмором, ничего, конечно, не получалось. Маша чувствовала себя такой уставшей, разбитой и опустошенной, что поймав как-то свое отражение в зеркале, даже удивилась, до чего хорошо выглядит ее загорелое, слегка осунувшееся лицо в обрамлении выгоревших светлых прядей.

Ей очень хотелось домой, но она мужественно дожидалась конца отпуска. Во-первых, из принципа, а во-вторых, ей очень не хотелось встречаться с Павлом, вернее, не не хотелось, а просто боялась она этой встречи, боялась до ужаса, до колик в животе, до слез из глаз. Но ведь можно и не встречаться, решила она и немного успокоилась. В день отлета она чувствовала себя почти спокойно, в самолете так, вообще, повеселела. Папа еще издали увидел ее за стеклянной перегородкой терминала и принялся энергично махать рукой. Маше повезло: ее чемодан выплыл на дорожке транспортера почти первым, так что она быстро прошла таможню, выбежала в зал и с тихим визгом повисла у отца на шее.

– Ну просто отлично выглядишь, малыш, – похвалил ее он. – Пойдем скорее, мама уже, наверное, напекла пирогов.

– С капустой? – спросила Маша.

– Ну а как же, – согласился папа, – конечно, с капустой.

– Хорошо, – улыбнулась Маша — а то с меня джинсы сваливаются, надо срочно что-то с этим делать.

– Тебе когда на работу? – спросил отец, подхватывая ее сумку и направляясь к дверям.

– На какую работу? – внезапно упавшим голосом спросила в ответ Маша.

– О, – засмеялся отец, пропуская ее вперед на выходе, – ты точно хорошо отдохнула.

– Пап, я там больше не работаю, – сообщила Маша.

– Да? – удивился отец. – С каких пор?

– Ну, я еще перед отпуском заявление написала, – призналась она.

– И расчет получила? – осведомился папа, ставя сумку в багажник.

– Да ну его, – махнула рукой Маша и залезла в салон, на первое сиденье.

– Да и правда, – усмехнулся папа, и повернул ключ в замке. Мотор мягко вздохнул и тихонько заурчал.

– Знаешь, доча, – сказал отец, вырулив на трассу. – Не мне тебе советовать, но не надоело ли по кнопкам молотить? Для этого ты пять лет грызла педагогику?

– Ой, пап, – качнула Маша головой, – да я бы с удовольствием, но ты ведь знаешь... Я не могу в школе, там ведь опять начнется... Ну не могу я понять, почему они так ненавидят детей и зачем, вообще, туда работать идут?

– Не все же, – сказал отец. – Нельзя делать выводы, только по одному неудачному опыту.

– Еще один такой опыт я не переживу, – упрямо мотнула головой Маша.

– Ты слышала что-нибудь про Никитина?

– Никитина? – Маша нахмурила лоб.

– Ну да, Никитина Валерия Николаевича?

– Постой, – Маша приложила руку ко лбу.– Это педагог-новатор, в прошлом году получил звание «Лучший учитель года»?

– Молодец! – похвалил папа.

– У него очень интересная программа обучения разработана, авторская методика и несколько методических пособий для школ. Я читала...

– А кто-то год назад рыдал, что про педагогику и слышать больше ничего не хочет, – засмеялся отец.

– Я и не слышала, – пожала плечами Маша, – просто в новостях показывали.

– А если я тебе скажу, что я вчера с ним вместе водку на даче пил?

– Ты? – поразилась Маша. – Ты же не пьешь?

– Так мы и не пили, – согласился отец, – так, чисто символически. Я ему про тебя рассказывал, – скосил он глаза.

– Зачем? – возмутилась Маша. – Что он не знает, какая идиотская система образования у нас в стране?

– А я не про систему, а про твой кружок английского. Про фильмы. Про то, как ты меня перед поездкой в Англию за две недели разговорному языку научила, так что я со своим университетским «английским со словарем» лопотал в Лондоне как заправский денди.

– Ну и что? – с показным равнодушием спросила Маша.

– Ничего, – так же равнодушно ответил отец.

– Ничего, – повторила Маша и отвернулась к окну.

– Он хочет с тобой познакомиться, – улыбаясь, сказал отец, – У него от правительства карт-бланш на создание экспериментальной школы для особо одаренных детей. Он набирает преподавательский состав...

– Папа, – взвизгнула Маша и подпрыгнула на сиденье, – папа, чего ж ты молчишь? Папа, ты специально... ты шутишь, да? Господи, Никитин... это же... Папа!

Отец покачал головой и сокрушенно вздохнул:

– Ну, я же не знал, что это для тебя так важно, ты год уже вопишь, что твое будущее – это офис и карьера.

– Папа! Ну, какой офис? Какая такая карьера, когда сам Никитин хочет со мной встретиться? А?

– Ладно, ладно, успокойся, – отец похлопал ее по плечу. – Завтра позвоню, договорюсь с ним о встрече. Не забудь диплом свой взять и трудовую.

– Трудовую? – промямлила Маша. – Хорошо.

***

Офис лихорадило уже пять дней, а вчера не просто уже лихорадило, а трясло, как при хорошем землетрясении в пять, а то и больше баллов. Шеф приехал в середине дня и набросился на всех аки волк на беззащитное стадо. Досталось всем: и маркетингу, и сбыту, и снабжению, и даже уборщицам. Напуганные офисные барышни и дамы испуганно вжимались в кресло при одном только звуке шефского голоса. Никто толком ничего не понимал, но слухи упорно просачивались и вот уже все в ужасе повторяли: «Тендер, рейдеры, акции, Красовский...» Ожидалось крупное избиение младенцев и изгнание из Рая. Терять рай было жалко: каков бы ни был характер у шефа, а платил он хорошо и вовремя.

Одна только Нина Львовна чувствовала себя спокойно и на все самые страшные слухи и предположения с улыбкой отвечала: «Без паники, все будет хорошо». Вот и сейчас она, как обычно, утром, в самом начале рабочего дня, собралась выпить чаю с шоколадкой. Достала из шкафчика любимую чашечку, синюю с золотым ободком, вынула из сумочки шоколадную плитку, и тут в дверь робко стукнули. Нина Львовна вздохнула, но не подумала прятать, ни чашку, ни шоколадку: утреннее чаепитие было ее прерогативой, ее заработанным пожизненным правом. Дверь приоткрылась, и на пороге робко встала Маша, похожая на настороженную пугливую лань.

– Заходите, Машенька, – махнула ей Нина Львовна. – Как вы в отпуск съездили? Вижу, что хорошо. Вон какая загореленькая, отдохнувшая, просто конфетка! Ну теперь все мужчины просто обязаны упасть к вашим ногам и в штабеля, в штабеля...

Маша улыбнулась и, шмыгнув носом, сказала:

– Спасибо. Мне бы трудовую забрать...

– Трудовую? – нахмурилась Нина Львовна. – Ах да. Вы не передумали нас покинуть?

– Нет, – сказала Маша. – Я уже нашла другую работу.

– Ах, вот как? И что там платят больше? – полюбопытствовала Нина Львовна и достала из шкафчика еще одну сине-золотую чашку.

– Нет. Не думаю, – пожала плечами Маша. – Может, меня еще туда и не возьмут. Это в школе. Просто я решила... ну, и, вообще.

– Эх, Машенька, – вы меня поражаете, – улыбнулась Нина Львовна, – в хорошем смысле поражаете. Все из школы бегут, а вы туда стремитесь. Потом не забудьте сообщить, в какой именно школе вы работаете, у меня ведь внук в этом году в школу идет. Я бы хотела, чтобы у него были такие вот учителя. Договорились?

Маша кивнула. Нина Львовна всегда побуждала ее бодриться. Ее кипучая натура и задорная улыбка, наверное, было единственное светлое пятно за весь год работы в этом месте.

– Мне бы трудовую... – решила напомнить она.

– Машенька, – Нина Львовна демонстративно посмотрела на миниатюрные золотые часики, – сейчас десять тридцать утра. А что мы делаем в десять тридцать каждое утро? А? Правильно. Мы пьем чай. Давайте не будем нарушать традицию.

Маша вздохнула и покорно приняла чашку из ухоженных наманикюренных пальчиков. Она так рассчитывала быстро-быстро забежать в офис, схватить свою трудовую и исчезнуть — именно так ее уволили в первый раз. На столе у Нины Львовны задребезжал телефон, та с неудовольствием оглянулась и, протянув руку, сняла трубку, проделав при этом с лицом нечто невообразимое — из расслаблено-блаженного оно вмиг приняло сосредоточено-деловое выражение, как будто человек на том конце провода мог ее видеть.

– Доброе утро, Павел Сергеевич, – пропела Нина Львовна. Маша захлебнулась чаем и зажала рот рукой, вытаращив глаза, пытаясь не раскашляться на всю контору. – Да, Павел Сергеевич, я все помню. Конечно. Все уже сделано. Мы подали заявку на вакансию юриста и на секретаря тоже. Да. А пока Риточка из маркетинга на телефоне в вашей приемной посидит. Ой, ну как же она ничего не соображает? Она очень толковый маркетолог, и уж с телефоном как-нибудь справится. Все будет хорошо. Не волнуйтесь. Да. И это я тоже помню. – Нина Львовна аккуратно положила трубку на место и повернулась к Маше, которая только-только прокашлялась и сейчас быстро-быстро моргала, осушая слезы, опасаясь размазать тушь. – Машенька, ну вот как вы удачно зашли — Павел Сергеевич только приехал. Сейчас быстренько к нему, а потом сюда ко мне.

– За-зачем? – сглотнула Маша.

– Как? – Нина Львовна округлила глаза. – А я не сказала? Ну, я забыла-забыла. Ах! Память-то девичья. Павел Сергеевич не подписал еще ваше заявление. Вы знаете, у него в семье несчастье... так что сейчас быстренько к нему, и потом я вам все оформлю в лучшем виде. Идите-идите, а то он сейчас опять убежит и придется вам его вылавливать. А в нынешних обстоятельствах это дело практически недостижимое.

Маша обреченно вздохнула и поплелась на выход, сжимая в потных руках ремешок сумочки.

В приемной хмурая девушка, насупившись, буравила взглядом телефонный аппарат. На Машу она взглянула с отчаянием и только кивнула в сторону двери на Машин молчаливый вопрос. Маша набрала в легкие воздуха, шумно выдохнула и, решительно стукнув в дверь, распахнула ее настежь. Павел стоял у окна и повернулся на звук, посмотрел на Машу, вынул руки из карманов, обошел вокруг стола, потрогал телефон, подвигал бумаги на столе.

– Ну? – спросил он.

Маша пожала плечами.

– Я за трудовой

– Ах да, конечно, – усмехнулся Павел.

– Ну? – Она решительно перевесила сумку с левого плеча на правое.

– Что, ну?

– Подпиши мне заявление, и я уйду, – сказала она.

– Ага, – сказал Павел и не двинулся с места.

Маша вздохнула.

– Подпиши и я пойду, – жалобно попросила она. – Тебе же все равно.

– Вот как, значит? Все равно? – усмехнулся он и двинул желваками на скуле.

Маша вздернула подбородок.

– А разве нет?

– Ты, Маш, дура, – сказал Павел и достал из папки на столе лист бумаги, посмотрел на него, вынул из офисного прибора ручку и размашисто расписался.

Маша обиженно хлопнула глазами и протянула руку за листком. Павел подумал секунду и положил лист обратно на стол. – Дура ты, Маша, – повторил он. – Ты зачем про какого-то Олега наплела?

– Я не плела, – вспыхнула Маша. – Он не смог приехать. А... а откуда ты знаешь? – вытаращила она глаза.

– Ну что ты врешь! – отмахнулся он. – Не смог! Нет у тебя никакого Олега! Признайся уже.

– Сам ты... дурак, – выкрикнула она и добавила после небольшой паузы: – А вот и есть. Есть, – повторила она уже тише.

– Ну, хорошо. Нравится тебе думать, что он у тебя есть — думай. На вот, – Павел протянул ей бумагу, – держи.

Маша зло выхватила лист и рванула к двери.

– Ты! – обернулась она на выходе и запнулась, подбирая нужное слово.

– Хамло, – подсказал Павел.

Маша кивнула и рванула на себя ручку двери.

– Пусти, – сказала она, потому что Павел ухватил ее за плечо и быстро втянул в кабинет обратно, успев увидеть при этом удивленно раскрытые глаза девицы за компьютером, как ее... Риты, толкового маркетолога.

– Сначала скажи, почему наврала про Олега, – потребовал Павел и оттащил ее от дверей подальше.

– Потому, – Маша вырвала руку и с сожалением посмотрела на окончательно смятое заявление. – Потому что тебе все равно. Ты уехал без меня!

– Я не развлекаться ехал!

– Да какая разница! Ты уехал один, потому что тебе никто не нужен. Никто! Ни в горе, ни в радости. Ты сам по себе. И всегда таким будешь.

– Ага, – кивнул Павел, что-то прикидывая в голове. – То есть это не потому, что моя бывшая тебе про меня наплела с три короба?

– Разве она плела? – Маша покачала головой. – Мне кажется, она говорила правду.

– И тебя это не остановило?

– Меня остановил ты. Ты меня… не любишь, – совсем тихо сказала Маша и отвернулась.

– А это обязательно?

– Да, – сказала она. – С тобой, да.

– Почему? Почему со мной, да? – настаивал он, не пуская ее к дверям.

– Потому что я... люблю, – выпалила Маша. – Люблю! Да пусти, ты! – оттолкнула она его обеими руками и пулей выскочила в приемную.

Рита все так же сидела за столом, не сводя глаз с директорской двери. Павел аккуратно прикрыл створку и улыбнулся, представив, какие слухи поползут по конторе в самое ближайшее время. Последние несколько дней дались ему нелегко. Особое опасение вызывал отец — Павел не был уверен, что тот сможет пережить внезапную смерть невестки. Но у Павла был козырь — Славик. И действительно, отец, услышав, что Славик жив-здоров и вскоре сможет навестить родного деда, воспрял духом.

В плотном расписании навалившихся проблем, дел и забот, Павел выкроил время для поездки в аэропорт. Он стоял на улице, глядя в зал прилета через огромные стеклянные стены, и мысленно представлял, что он скажет Маше и как возьмет ее за руку и поведет за собой к машине. А если некий мифический Олег, паче чаяния, все же появится на горизонте, он с удовольствием врежет ему по физиономии. Маша появилась, таща за собой чемодан на колесиках, и с ходу бросилась на шею сухощавому седеющему мужчине в джинсах и легком пуловере. Павел нахмурился: он как-то представлял соперника молодым нагловатым менеджером среднего звена. Маша в это время выкатывалась из дверей, мужчина придерживал дверь, пропуская ее вперед. Павел тотчас спрятался за толстого потного дядьку с телефоном возле уха. Это отец, догадался он, услышав обрывки их разговора. А где же пресловутый Олег? Скорей всего, нигде, сделал он вывод: Маша шла, оживленно болтая с отцом, не оглядываясь и не крутя головой по сторонам, выискивая знакомое лицо. Машин отец открыл багажник Мазды, поставил туда чемодан и сел в машину. И тут Павел его узнал. Узнал и остановил шаг. Все это требовало осмысления. Вернувшись в тот день на работу, он зашел к Нине Львовне. Они беседовали около часа и расстались весьма довольные друг другом. Теперь Павел был уверен — Маша не проскочит мимо него. В том, что она появится именно сегодня, он даже не сомневался: правильные девочки не прогуливают работу.