Глава 17. Еще одна загадка решена

Валяться на печи и впрямь оказалось просто восхитительно.

Особенно мне нравилось прикладывать свои босые розовые пятки к изразцовой трубе: упоительно теплой и приятно глянцевой.

А пестрые пледы с длинными кистями пробудили во мне какую-то невиданную генетическую память… Не пойми с каких времен: ведь мои предки явно не были теми, кто спал на печи — ни за срединниками, ни за людьми шэрхен таких традиций не водилось. Но, может, когда-то и где-то кто-то экспериментировал — интереса ради. И отголосок этого «кого-то» проснулся во мне теперь и почти мурлыкал, озаренный невиданный уютом.

За окнами выло.

Снуи, которого его снежная природа заставляла держаться подальше от жара, прикорнул в леднике, под охраной стеклянных рыбьих взглядов. Даже отсюда было слышно, как иногда он звеняще вздыхает и причмокивает во сне. А Берти лег на сдвинутых лавках, обсыпанный подушками, как иджикаянский султан.

Я всё никак не могла уснуть. Ворочалась так и эдак, прикидывала, как там сейчас в Шолохе.

Скорее всего, уже выстрелил первый залп майской жары: друзья наверняка успели съездить разок на море — Дахху как всегда наглотался воды, ныряя за ракушками; Кадия пару раз получила по лбу своим же сёрфом; Мелисандр склеил какую-нибудь ундину, а Полынь так и сидит в кабинете, всякому солнцу предпочитая тайны… А когда я все-таки вырвусь из снежной ловушки, дома опять ливанут дожди: традиционный лесной потоп в преддверие лета, радость для клумб, лягушек и интровертов.

Но мне очень нравится, что я сейчас будто бы обманываю время. Везде весна, а у меня — три тонны снежных приключений. Как будто бы это не совсем моя жизнь, знаете. А кого-то другого.

Очень… освобождающее чувство.

Поняв, что из-за жары от печки мне хочется пить, я тихонько спрыгнула на пол и покралась к посудному шкафу: найти себе кружку.

Каково же было мое удивление, когда за наугад открытой навесной дверцей нашлась… целая армия пузырьков из-под травяного бальзама — того самого, о котором я недавно рассказывала в связи с отшельником-Травкёром.

Пустых пузырьков, минуточку. Они, разноформатные, усеивали каждую полку, очень плотно, наседая друг на друга, как толпа поскучневших селедок.

— Ого! — шепотом удивилась я. И спохватилась: дверцу-то лучше закрыть, ибо такая масса имеет тенденцию…

ЗВЯК-БДЫЩЩЩЩЩЩ.

…Бутылочки с диким звоном наперегонки посыпались на меня. Я сдавленно ойкнула и закрылась руками. Снуи вылетел из ледника, воинственно потрясая чьим-то оторванным плавником, Голден-Халла со своей лавки взлетел аж до потолка, как вспугнутый кошара, и мгновение спустя в прыжке сбил меня с ног.

Мы долетели до аж стены.

— Это еще зачем было?! — поразилась я, ничком лежа на ковре в ромбик.

— Не знаю, — честно сказал саусбериец, сладко зевнув. — Спросонья я хреново соображаю. А что, собственно, случилось?

Я спихнула его с себя, проползла метр до ближайшей из бутылочек и торжествующе продемонстрировала её (меж тем снуи, что-то ворча, удалился обратно под пол с плавником в обнимку: чувствую, завтра он будет ужасно пахнуть).

— Знаешь, попутчик, кажется, моя детективная чуйка сработала вперед мозга. И даже вперед тебя. Берти, я знаю, кто хозяин избушки! И почему надпись: «Для вас травяного ликера нет, хех!» выглядит такой неуместно-игривой.

Голден-Халла с хрустом потянулся, еще раз зевнул и тоже всё понял.

И действительно: человек не будет держать дома такое количество пустых бутылочек. Вот чокнутое существо с лисьим хвостиком — может. То есть сам Травкёр. Так сказать, на память о том, скольких он уже запугал.

— Так мы что, ограбили нечисть-рабовладельца? — присвистнул Берти.

— Мертвую нечисть, — поправила я. — Духи же сказали, что его душа покинула тело… Хотя. Вот прах!

Я вспомнила точную формулировку: «Его душа давно вне тела». А душа Травкера, как бы, в янтаре у него на шее — испокон веку. Что совсем не делает его мертвым.

— Какие же они жулики, это освобожденные рабы… — вздохнула я.

— Я бы предложил покинуть избушку как можно скорее, пока хозяин не вернулся, — задумчиво прикинул Берти. — С другой стороны, Ледяная Леди снаружи — это еще неприятней, чем парочка бед от злокозненного красноухого.

— Ждем утра, — согласилась я.

Потом попила прямо из-под крана (ну их, эти кружки), посмотрела, как Голден-Халла на всякий случай ставит на дверь ловушку, заползла обратно на печь и на сей раз сразу же вырубилась. Решил дело — засыпай смело, не иначе.

***

А проснулась я оттого, что свежий снег на крыше решил, что налюбовался небом как следует, и с шорохом-вздохом пришел в движение.

Его белая пушистая масса подползла к краю крыши и, поколебавшись, — эх, была не была! — мягко ухнула наземь. Я спрыгнула с лежанки, босыми ногами прошлепала к окну и отдернула шторы: окно оказалось завалено целиком, лишь слабый оттиск солнечного света пробивался сквозь зелено-красные стекла.

— Вот это сюрприз! — окликнул меня свеженький, умиротворенный Берти, выходя из ванной. За ним клубился горячий пар. — Нет, два сюрприза! — поправился он, увидев сугроб. — Времени семь утра — а ты уже на ногах, госпожа Ловчая. А я-то думал, ты «сова».

— Я тоже так думала, — я зевнула. — Но в этой поездке мой организм ни с того ни с сего мутировал в жаворонка. Хотела бы я знать, почему!

— Хм. Боюсь, это я виноват, — саусбериец покаянно развел руками.

Я удивленно приподняла бровь.

Берти повинился:

— Просто реальность, в которой, помимо тебя, есть я, слишком хороша, чтобы упускать её ради снов. Твой организм умён и быстро просёк, что к чему. До тех пор, пока я рядом — спать ты не захочешь, да-да. Так что держи меня поближе и наслаждайся радостями мироздания в любое время суток, а не только ночью. Ни в чем себе не отказывай!

Так. Я опасно сощурилась, метнулась вперед, схватила с печи подушку и швырнула её во вдохновленно-хитрую рожу Берти.

— Голден-Халла! — патетически воззвала я. — Если ты думаешь, что я не умею читать намеки — ты ошибаешься. Если осознаешь, что умею — пойми, как мне неловко от иных твоих речей!

— Неловко или волнительно? — засмеялся он, прячась за подушкой. — Так, ладно, я не хотел тебя излишне смущать — только чуть-чуть, бодряще, в стиле зарядки. Смотри, как ты сразу разрумянилась — ну не прелесть ли? Но давай прекращу: меньше всего на свете я хочу казаться неприятным и навязчивым ловеласом. Хотя, знаешь, это может быть интересный опыт… — он вдруг призадумался. — До сих пор я не играл такие роли. Как считаешь?

— Новый опыт — это хорошо, — не могла не признать я. — Но ты что, планируешь репетировать роль на мне?!

— А ты предпочтешь дождаться премьеры? Чтоб все по-серьёзному, значит?

Я схватила вторую подушку. Берти поднял руки: сдаюсь. Мы постояли, изучая друг друга. Глаза у Голден-Халлы были добрые, веселые и просто красивые. В них отражались свет, окно и я.

— Да нет, немного репетировать всё-таки можно! — передумала я. — Как ты и сказал — в качестве зарядки. А я буду твоим лакмусовым партнером. Если чуть розовею — так держать. Если цвет лица приближается к красному, то…

— …То ты забыла воспользоваться кремом от загара, который нужен даже в горах, я понял, — воссиял Берти. — Я ценю твою помощь, партнер!

Мы чинно пожали друг другу подушки.

— Ты тоже рано встал?

— Я не ложился.

— Ого! Это еще почему?

— На тебя любовался, спящую?… — он покатил пробный шар.

Мы в зеркало оценили цвет моих щек, и я одобрительно показала сыщику большой палец.

Берти кивнул на дверь:

— На самом деле, я караулил Травкёра. Ловушка ловушкой, а не хотелось бы попасть зверьку под горячую руку, если бы он всё же вернулся. Отосплюсь в Долине колокольчиков, раз там время всё равно не идет.

— Спасибо! — я оценила жертву Голден-Халлы, воплотившуюся в симпатично-синих кругах под глазами.

— Ну что, обворуем отшельника еще и на завтрак и двинем? — предложил Берти, хищно запрыгивая в кладовку.

— Вхожу во вкус мародерства! — согласилась я, сигая следом.