Глава 62

Илья, конечно, сказал, что Мэри ему нравится, и попросил остаться, но она придумала другой финал своей книги, потому что ничего, кроме этого, он не предложил.

Он охотно с ней спал, с удовольствием общался, но совершенно не интересовался тем, что ей важно, не спрашивал о её прошлом, семье, друзьях, не узнавал её планы.

Может, это была особенность его характера: сам на редкость скрытный, замкнутый, он никому не лез в душу, но Мэри чувствовала в этом нечто большее.

«Он словно боялся не вернуться», — написала она.

Даже не так. Он не боялся. Знал о сложностях и опасностях, что их подстерегают (они с Мотей и Кирой бесконечно шутили про «проклятие фараонов»: каждый, кто посмеет проникнуть в гробницу, умрёт), но словно этого и хотел. Может, поэтому ничего не хотел знать о Мэри — не хотел привязываться. И её привязывать, словно знал, планировал (или надеялся?), что не вернётся.

Он не боялся. А Мэри боялась.

Боялась, что там, в больнице, у постели девушки, что одна имела для него значение, он принял решение: не она — значит, никто.

Боялась, что не входит в его планы.

Но отец её учил: делай, что должно, и будь что будет.

И Мэри делала. Писала книгу, готовила интервью и заботилась о месье Шевалье, как могла.

Человек, о котором никто и никогда не заботился, — написала Мэри в своих заметках.

И когда Илья был мальчиком, и когда подрос, и как мужчина, он больше отдавал, а у него только брали и брали, ничего не предлагая взамен.

Мэри пыталась восполнить этот пробел хоть чем-то. Хоть в мелочах.

Она следила за его вещами, развешивая в шкафу и вовремя сдавая в стирку, каждый день спрашивала, как у него дела, желала доброго утра и спокойной ночи, приносила ему что-нибудь вкусненькое, даже когда он не забывал поесть, запрещала его будить, когда он спал, разрешала не бриться, вела его переписку и отвечала на неприятные звонки, ограждая его хотя бы от этого.

Одними из таких звонков были звонки Прегеру.

Мэри вспомнила, что сейчас самое время, глянула на часы, сохранила файл, с которым работала и вышла на палубу позвонить Платону.

— Да, спасибо. Конечно, я передам, — она как раз закончила разговор, когда на палубу вышел Илья.

— Ну как она? — спросил Илья, безошибочно догадавшись, что разговор о его маме.

Сел рядом в плетёное кресло.

Он захватил фрукты и протянул Мэри тарелку.

Как она любила, когда он так делал — приходил, чтобы побыть с ней.

Особенно когда приходил утром в каюту и приносил кофе, чтобы провести это время вместе.

Обычно Мэри вставала очень рано, чтобы поработать, потому что это были её самые продуктивные часы, Илья в это время ещё спал. И это были лучшие утра — когда они вместе завтракали. Но фрукты с сыром на палубе после обеда — тоже ничего.

— Лучше, чем мы думали. Она так ничего и не вспомнила, — ответила Мэри, отправляя в рот виноградину.

Мать Ильи уже неделю, как пришла в себя. И к счастью, сохранила все навыки: ходила, ела, чистила зубы, разговаривала, даже стала куда активнее прежнего, но совершенно утратила память.

Не помнила, кто она, что с ней произошло. Не помнила людей, мест, имён, названий — ни Прегера, ни доктора, ни Илью, но понимала, что огонь — горячо, высоко — опасно, ударить — больно. И в её случае это было важнее.

— Наверное, так даже лучше, — философски заметил Илья, кинув в рот ломтик груши.

Мэри пыталась представить, что бы почувствовала она, случись это с её мамой, но единственный вывод, к которому пришла: наверное, не то, что чувствовал Илья. Он, конечно, переживал, хоть вида и не показывал, но это тема, которую Мэри с ним не обсуждала.

— Хочу тебя спросить, — оторвала Мэри ещё виноградину с веточки. — Может, запишем интервью на Мальте? Прямо в крепости? Что думаешь?

— Думаю, это лишнее. Как насчёт яхты?

— Для съёмки? — удивилась Мэри.

— Монастырь, верфь, госпиталь, поместье Бенишу — это места, где я провёл последние шесть лет своей жизни, но яхта — считай, мой дом. Сюда будет логичнее всего пригласить твоих родителей. Здесь и организовать съёмку.

Илья так уютно развалился в плетёном кресте, что Мэри сглотнула ком в горле. В тонком спортивном костюме, такой родной, такой домашний.

Запах моря, ароматы с кухни, блики солнца на воде.

Что бы Илья ни задумал, что с ними ни случиться потом, Мэри запомнит этот день.

День, когда она поняла, как же сильно его любит.

— И лучше действительно всё это закончить до экспедиции.

Илья наклонился, чтобы её поцеловать, но задержался с поцелуем чуть дольше, чем требовалось, шумно вдохнул её запах, скользнул пальцами по щеке.

Было что-то неправильное в его фразе. Закончить всё это? Вроде звучало логично: закончить с интервью (оно и так затянулось), закончить с яхтой, закончить этот период его жизни.

Но что-то было не так.

Словно Илья подводил итоги.

Словно решил перестать скрывать свою прежнюю жизнь. Перестал её стыдиться. Устал быть невидимкой. Принял решение, после которого всё это уже станет неважным.

— Что ты задумал? — отстранилась Мэри, тревожно всматриваясь в его лицо.

— Тебе не понравится, — Илья резко встал и пошёл к леерам. Засунув руки в карманы, уставился на воду. — Но, пожалуй, это самое правильное решение, что я принимал в своей жизни.