Глава 7. О еде и трудовой повинности

Сладости всегда мне помогали. Но больше всего выпечка и печенье. Самое разное – рассыпчатое, плотное, бисквитное, с прослойками шоколада и помадкой, пышное и плоское, в причудливых формах и самое обычное. А какое волшебное наслаждение растекается по кровотоку, когда откусываешь от печенья-орешка или вафельной трубочки, начиненных вареной сгущёнкой… Именно печенье успокаивало мои нервы сейчас, когда я узнала о существовании Тридевятого государства, в котором теперь нахожусь . После того, как Окамир мне об этом сообщил, я скрылась у себя в комнате заслуженно заедать стресс печеньем из корзинки, которую предусмотрительно захватила из гостиной. Осознавала я эту странную и дико сочетаемую с прежней реальностью информацию я целые сутки. Выходить из комнаты желание отбило и я жевала печенье, лежа на кровати и иногда таращась в окно. А больше ничего не ела. Там время от времени падал крупными хлопьями снег, покрывая белым полотном и без того заваленный берег и лес. Метель пока не появлялась, из чего я сделала вывод, что блондин крепко наподдал этим навьим, хоть и сам получил крепко, если они не суются. Озеро поблескивало серебром, все такое же гладкое, словно зеркало. Воды его тёмные и, вероятно, большая глубина. Мысли в голове роились и гудели, но кроме того, что теперь мне придется внимать всему, что говорит Окамир, дельного ничего не приходило. Внимать, потому что как бы я ни пыталась впихнуть в свое материалистическое мировоззрение попытки объяснить ситуацию логически, сделать этого не получалось. Своими глазами видела летающего потомка Кощея Бессмертного, Змеиного Царя и слышала страшный вой навьих, которым я, как выяснилась, небезынтересна. А выяснившийся факт моего пребывания ещё больше добавляет необходимости слушать Окамира. Но я так не люблю выполнять приказы. В медицину пошла, потому как всегда чувствовала необходимость помогать людям. Так что там не приказы, а именно то, что мне хочется делать. – Мда… – протянула я, глядя в окно на следующий день, когда доедала последнее печенье из корзинки. На закрытое декольте домашнего платья насыпались крошки, я наклонила голову, глядя на них и покривилась. Сожрала я больше обычного, хотя чаще стараюсь дозировать мучное. И вообще – еду. Ведь не просто так все время пробую разные диеты. Но как тут дозировать, когда такой стресс? В дверь постучали. От неожиданности я дёрнулась и выронила остаток печенья. Он с тихим звуком упал на пол и рассыпался кусочками. Досадно. Это ведь последнее из корзинки. – Софья, – послышался голос Окамира, ещё не такой зычный, как раньше, но уже вполне бодрый, – ты там одета? Войти могу? Почему-то факт моего поедания выпечки показался мне обличительным, я в панике завертела головой в поисках доказательства моего обжорства. Крошки на полу, декольте и кровати этот факт подтверждают. – Почти! – выкрикнула я и кинулась смахивать крошки с одеяла на пол и заталкивать их под кровать. – Сейчас, одну минуту. – Что ты там делаешь? – забеспокоился из-за дверей Окамир. – М… Да ничего, просто э… была в… туалете. – Гм… Кое-как удалось избавиться от крошек, как мне показалось, эффективно. Но, когда открыла дверь, Окамир окинул меня внимательным взглядом, задержав его на груди, если что, четвёртого размера, и заметил деликатно: – Согласен, печенье у Пашки получается обалденным. Я опустила взгляд себе на грудь и поморщилась. Как же так можно было впопыхах не смахнуть крошки с самого приметного места? А вот, оказывается, можно. – Я совсем не много, – в оправдание сообщила я. – И с чем пожаловал? Воздух огласился многозначительным хмыком хозяина дома, а он проговорил: – Ну да, ну да… Так о чем это я? Ах, да. Пора, Софья. Он произнёс это так увесисто и важно, что у меня даже похолодели ноги. Отшагнув назад, я на всякий случай прикрылась ладонями и спросила: – Чего пора? – Ну как чего? – удивился Окамир. – Учиться управлять своей мощью и защищать её от посягательств. У нас первый урок. Вообще, когда я думала об этом обучении, то представляла себе одинокую гору, на которой мы вдвоём восседаем в медитативной позе и постигаем великое. Или какие-нибудь ритуалы, благодаря которым я смогу защищать свою необъяснимую силу. Чего я не представляла, так это мытья полов, которым Окамир заставил меня заниматься в течение двух часов. Мне пришлось драить кухню, гостиную, спальни, библиотеку и даже мраморные перила ступенек. – Даже знаю, почему послушала и выполняю твои приказы, – сказала я, стоя на карачках и натирая пол перед статуей у лестницы. Спина моя взмокла, как и подмышки со лбом, по которому катятся крупные капли и жутко щекочут. Окамир позади оперся плечом на дверной косяк арки гостиной. Я буквально чувствовала, что со спины ему крайне интересен вид меня, вставшей на четвереньки. – Как удивительно, – донёсся его протяжный и задумчивый голос из-за спины. – Разве прежде ты не занималась уборкой? – Почему не занималась? – удивилась я. – Очень даже занималась. Только у нас пылесос с влажной уборкой. Причём робот. Сидишь себе, попиваешь кофеёк, а робот катается по дому и убирает. Окамир ответил почему-то хмуро: – Как удобно. – Ещё как, – согласилась я и опустилась на колени, потому что за статую иначе не пробраться. Судя по количеству найденной там пыли, заглядывали сюда крайний раз ещё во времена революции. Я сунула туда тряпку, скопившаяся в углу пыль взлетела серым облачком и благополучно налипла на мой вспотевший лоб. Нос засвербело, я чихнула. – Будь здорова, – пожелал Окамир. – Благодарю… – шмыгнув носом и вытерев его краем рукава, ответила я и вымыла из угла комки пыли. – Ну тут и грязища, если честно. – Охотно верю, – подтвердил хозяин дома. – Пашка убирает, как умеет. Вообще-то старается, но на нем много обязанностей, так что вычищать углы, это уж простите, не успевает. – Угу, – пробурчала я, чувствуя, как между грудей потекла влажная струйка, – и ты оставил это мне. Понятия не имею, как это поможет мне управлять какой-то там силой. Послышался смешок Окамира, он сказал тоном, в котором прямо зазвенела мудрость: – Только физический труд способен привести человека к дисциплине и накопить в нем необходимые качества. Я оглянулась на него через плечо и сдула со лба прилипшую прядь. – Да? А чего ж ты тогда на битву с навьими не пешком побежал? Взлетел и полетел себе довольный. Окамир почесал плечо о косяк арки. Он внимательно и без стеснения меня рассматривает, густые светлые волосы затянуты в хвост, а по дому все ещё расхаживает в льняной рубашке и таких же штанах. Конечно же я засмотрелась на это языческое божество. Да и как не засмотреться, когда рядом такая особь. Я так и не поняла, почему у него соломенные волосы и голубые глаза, потому что всяких Кащеев представляла обязательно брюнетами с черными глазами. Хотя возможно такой образ нам навязала киноиндустрия, а у Окамира может мама вообще блондинка. Он поднял палец к потолку и сказал важно: – Чтобы так летать я много трудился и практиковал. Поэтому могу себе позволить не шляться пешком. Иногда. А ты только в начале своего сиятельского пути. Так что намывай тщательнее. Окамир ушел по каким-то бессмертным делам, а я ещё полчаса натирала полы. Когда закончила, все платье стало сырым от пота, голова кружилась, а в желудке квакало от голода. Поэтому с чувством выполненного долга я забрала ведро с тряпкой и отправилась на кухню. Печенье выставлять в гостиную перестали, но я нашла способ его добывать. Пашка печет его на кухне в большой русской печи на повидавшем виды противне. И раскладывает их по корзинкам. Обычно получается штук десять-пятнадцать. Уж не знаю, куда им столько, но я приловчилась забирать одну корзинку себе. От них не убудет, а мне за стресс и работу положен десерт. На кухне никого не оказалось, зато корзиночки с печеньем уже стоят на широком столе в самой середине. Воздух здесь вкусный, сладкий, какой бывает только от выпечки, он дразнит аппетит и греет душу. Я поглядела по сторонам. В печи мерно горит огонь, по стенам развешаны и веники трав, на подоконнике чайный гриб в большом стеклянном баллоне, а за окном плавно падает снег. Рядом с подоконником меленькая дверка, что ведет, видимо, на задний двор, под ней щель, оттуда тянет сквозняк и по ногам бежит холодок. Тишь да благодать. Я поставила ведро у входа и направилась к корзинному оазису. Но только схватилась за ручку корзинки, как дверка открылась и с мороза в кухню зашел Пашка. Тулуп в снегу, щеки и нос красные, а рот растянут в широкой улыбке. Он похлопал себя по плечам, стряхивая снег, и сказал: – О, а ты чего тут? Опять печенье таскать пришла? Меня так и бросило в жар. Потому что считала свои манипуляции по добыче выпечки очень удачным секретным маневром. Замерев, я выпучилась на него и со словами: – Ничего я не таскаю. Пашка отмахнулся и скинул тулуп в угол, затем подбежал к печке и пошерудил в ней кочергой. – Ой, да ладно тебе, – бросил он не глядя через плечо, – я считать что ль, по-твоему, не умею? Напеку десяток корзинок, ан хвать! Десятой-то и нет. – Жадина, – заключила я и, нахохлившись, селя рядом на табуретку. – А куда столько печенья, если не секрет? Пашка задвинул в жерло печи большой горшок, перед этим набросав туда чего-то, и сказал, шмыгнув к полкам с тарелками: – Да какой же секрет. Печенье для прекрасных дев, что живут у разных ответственных. Пояснение прозвучало непонятно и интригующе. – Прекрасных дев? – переспросила я и покосилась на печенье. В желудке-то голод квакает все сильнее. – И что за ответственные? Пашка поставил на стол две глубокие тарелки и положил на их краешки по глубокой деревянной ложке. – А чего? Хозяин не сказал разве? – Пока нет, – пожимая плечами, ответила я. Широкий лоб Пашки наморщился, в мозгах пошла работа. – Так может и мне помалкивать лучше? Окамир сам скажет. – Знаешь что, – сказала я и схватила Пашку за ухо, – сказал «А», говори и «Б», а то сейчас ухо откручу. – Ай-яй! – вскрикнул Пашка. – Ладно-ладно, отпусти только! Я разжала пальцы и с внимательным видом отклонилась, пусть видит – я добрая и напуганная, но и за уши могу оттаскать. Он потер ухо, а оно теперь красное, потом зачем-то недовольно посмотрел на ладонь, будто на ней могли остаться следы моей небольшой экспансии, и сказал: – Ответственные – это Яга, например. Или Водяной, Водяной царь то есть. Есть ещё Кот Баюн, Дед Мороз, Марена, Горыныч… Достаточно их, в общем. Слыхала о таких? – Ну слыхала, – скрывая неподдельное вообще-то удивление, ответила я. – За что они отвечают, я могу прикинуть. Наверное. А девы им зачем? – Чтоб отрабатывали, воспитывались и радовали глаз, – довольно ответил Пашка и вернулся к печи, где каким-то чудесным образом в горшке уже все кипит и бурлит. Пока я молча складывала в уме одно с другим, Пашка, который паж и челядник, потыкал горшок кочергой, что-то пробормотал, затем сунул туда ухват и вытащил горшок. Пар над ним поднялся густой, мне к самому столу запахло, а желудок требовательно квакнул, прося заслуженной еды. Опустил горшок на стол Пашка медленно и аккуратно. Затем отставил ухват и взял большую поварешку. – Вот и пообедаем сейчас, – констатировал он домовито. – Да нормально, наваристым супчиком курячьим, а не вот это вот облизывание печеньем. – Ты мне ещё поговори, – буркнула я, но тарелку подставила. Пашка налил мне половник, который как целая тарелка, и выдал кусок тонкой, но тяжелой лепешки. Сам сел напротив и и довольно проговорил, хватая ложку и кивая на лепешку: – Настоящая, на закваске. А не ваша магазиновая дрянь. Сам пеку. Голодная, как волк, я сразу уписала половину тарелки, заедая лепешкой. Лепешка и в самом деле вкусная, сытная, совсем не похожая на то, что покупала в супермаркетах. Пашка есть медленнее и довольно поглядывает на меня. – Ешь-ешь. У меня еда полезная, вкусная. Лепешка самый смак, а не ваша магазиновая вата. Тьфу, а не хлеб! – Угу… – только и получилось у меня мычать в ответ, потому что рот набит супом. Вкусный, зараза, с куриными кусочками, и вроде не жирный даже. А ведь магазнинные готовые супы прямо-таки блестят от масла, оно всегда плавает на поверхности желтыми кружочками. Пашка будто мысли мои прочел. – А все потому, что готовлю без масла, – сказал он. – Зачем, спрашивается, они столько масла льют? Это надо было когда? – Мномгда? – с набитым ртом спросила я. – Когда голод был по всему миру! Вот когда! – решительно сообщил Пашка и откусил от своей лепешки. – Оно и понятно было. Голодуха была страсть какая. Все старались еду сделать посытнее, пожирнее. Бо жрать и так было неча. А сейчас что? – Фто? – снова сквозь еду спросила я. Пашка даже выпрямился за столом и ответил с несвойственной такому юному парнишке важностью: – Изобилие! Вот что! Жрачки вдоволь и вся она ух какая жирнючая. А оно столько не надо. Понимаешь? Человеку нельзя все время потчевать себя от пуза. Шевелиться надо, а кто сейчас шевелится? Мало кто, вот кто! Понимаешь? – Угу… – не в силах больше отвечать через еду, отозвалась я. Пашка, конечно молодец. Ему легко о таких вещах рассуждать, он живет на природе, дышит свежим воздухом и может себе позволить экологическую еду и каждодневные прогулки. А что делать таким, как я? Учеба с утра, потом практика до вечера. Готовить лепешки на закваске, настаивать квасы, супы варить – на все это нужно время. А у жителя мегаполиса время ресурс ограниченный. Так что бутерброды с кофе на завтрак, бургер на обед и наггетсы на ужин. А по выходным можно позволить себе испечь курник. Но Пашкин супчик действительно песня. Я даже допила его, чтобы не оставлять вкусных капель, покосилась на печенье и прислушалась к себе – вроде даже наелась. Что вообще-то странно. Пашка проследил за моим взглядом, улыбка стала шире, он сказал: – Сейчас чай будем. С печеньем. Несмотря на сытость, в душе моей прозвучал благостный хор. Пашка налил в ничего не отражающую глиняную крушку ароматного чая из чабреца и поставил передо мной. Затем выдал печенье. Всего одно. Я похлопала ресницами, переводя взгляд с одинокой печенюшки в блюдце на Пашку. – А чего так мало? – удивилась я. – А больше не надо, – со знанием дела ответил Пашка и тоже принялся за чай с печеньем. – Жадина, – во второй раз заключила я и откусила от края печенья. Сладость растеклась по языку бесконечным наслаждением, кажется, даже в ушах заиграла музыка. Я продляла момент, насколько можно, пока песчинки во рту не превратились в мякоть. Потом сглотнула и запила. Это печенье я ела медленно, стараясь растянуть удовольствие, потому что Пашка если сказал «одна штучка», значит остальные спрячет так, что буду искать неделю. Едва доела, как за спиной раздался низкий голос Окамира. – О, ты здесь? Прекрасно. Собирайся. Пора в дорогу.