Глава 2

К семи вечера я переоделась трижды.

Сначала надела серое платье — слишком нарядно, будто еду не на объект, а на свидание. А я, между прочим, ехала смотреть дом. С мужчиной, которого хотелось временами стукнуть рулоном чертежей по голове.

Потом выбрала джинсы и белую рубашку — слишком просто, словно я стажерка, которую взяли “на посмотреть”.

В итоге остановилась на темно-синих брюках, тонком молочном свитере и длинном тренче. Достаточно спокойно. Достаточно женственно. Достаточно так, чтобы не выглядеть женщиной, которая два часа собиралась на рабочую встречу.

Хотя именно это я и делала.

— Позор, — сказала я отражению в зеркале.

Отражение не спорило.

Телефон завибрировал ровно в семь ноль одну.

Я внизу.

Никаких “добрый вечер”, “выходите”, “не спешите”. Конечно. Зачем вежливость, если можно быть Матвеем Громовым.

Я схватила сумку, папку для заметок, ключи и, прежде чем выйти, на секунду замерла в прихожей.

Странное чувство.

Волнение. Настоящее. Почти девчоночье, что ли.

Это раздражало.

Я закрыла дверь и спустилась вниз.

Его машина стояла прямо у подъезда — черная, дорогая, безупречно чистая, как будто даже московская пыль боялась на нее садиться. Матвей вышел сам, открыл мне дверь — и это почему-то выбило меня из колеи сильнее, чем если бы он просто остался за рулем.

— Добрый вечер, — сказал он.

— Надо же, — не удержалась я. — А вы умеете.

— Что именно?

— Начинать встречу без командного тона.

— Не обольщайтесь, это разовая акция.

— Жаль. Я уже начала привыкать к вашей человечности.

Он чуть усмехнулся и дождался, пока я сяду.

Внутри машина пахла кожей, холодом с улицы и чем-то его, уже знакомым. Это тоже раздражало. Все, что касалось этого мужчины, слишком быстро становилось узнаваемым.

Матвей сел за руль, выехал со двора и несколько минут молчал.

Я тоже.

Потому что в тишине с ним было почему-то не неловко. А это уже тревожный звоночек.

За окном полз вечерний город. Фонари размывались по стеклу, витрины магазинов светились, как декорации к чужой, более простой жизни, где люди после работы едут домой к тем, кто их ждет, а не за город, смотреть дом и разбираться в сложной истории незнакомого мужчины.

— Спрашивайте, — вдруг сказал Матвей.

— Что?

— Вы же хотите о чем-то спросить. У вас это на лице написано.

— У меня вообще очень информативное лицо.

— К сожалению. Иногда даже слишком.

Я повернулась к нему.

— Тогда ладно. Спрошу. Почему именно я?

Он не ответил сразу.

Руки на руле были спокойными, уверенными. Мужские руки. Красивые. Я отвела взгляд почти раздраженно.

— Потому что вы умеете делать пространство живым, — наконец сказал он.

— Это уже было. Повторяетесь.

— Хорошо. Тогда честный ответ?

— Предпочитаю именно его.

— Потому что вы не старались мне понравиться.

Я удивленно моргнула.

— Это что, теперь редкость?

— Очень.

— И вам это понравилось?

— Меня это зацепило.

Сказано было спокойно, без нажима, без флирта. Но между словами будто щелкнуло что-то невидимое, и я тут же отвернулась к окну.

Так.

Нет.

Не надо.

Не на первой же поездке.

— А вы всем женщинам такое говорите по дороге на объект? — спросила я чуть суше, чем хотела.

— Нет. Только тем, кого приглашаю работать в свой дом.

— Прямо отлегло.

Он снова усмехнулся.

— Арина, вы всегда защищаетесь шутками?

— А вы всегда задаете личные вопросы так, будто имеете на это право?

— Нет. Только когда мне не отвечают на предыдущие.

— Я ответила. Просто вам не понравился ответ.

Несколько секунд мы ехали молча.

Потом он сказал:

— Хорошо. Больше не буду.

И вот это почему-то подействовало сильнее любого давления.

Когда мужчина вроде него не давит, а отступает сам — это обезоруживает.

Я посмотрела на него внимательнее.

Профиль жесткий. Линия челюсти напряженная. Усталость у глаз, которую не скрыть никакой собранностью. И эта странная привычка держаться так, будто расслабиться значит проиграть.

— А вы? — спросила я тише. — Вы всегда такой?

— Какой?

— Как будто все время в боевой готовности.

Он чуть сжал руль.

— Почти всегда.

— Тоже плохая привычка.

— Полезная.

— До первого человека, рядом с которым она становится невыносимой.

Матвей бросил на меня короткий взгляд.

— Вы часто так быстро ставите диагнозы?

— Только интересным случаям.

— И я, значит, интересный случай?

— К сожалению.

На этот раз он рассмеялся в голос. Низко, коротко.

И машина как будто стала теснее.

Мы выехали из города, и пейзаж за окном начал меняться. Стали реже дома, шире темнота, чернее деревья. Дорога уходила вперед ровной лентой, фары выхватывали мокрый асфальт и редкие указатели.

Я смотрела в окно и чувствовала, как внутри растет это странное ожидание. Не от поездки даже. От чего-то еще.

От дома.

От девочки.

От мужчины, который сидел рядом и, похоже, сам не понимал, зачем впустил меня в свою жизнь так быстро.

Через сорок минут мы свернули с основной трассы и поехали по тихой дороге между высокими соснами.

А потом впереди показался дом.

Даже в темноте он был красив.

Подсветка мягко выхватывала светлый камень, большие окна, террасу, линии крыши. Не кричащая роскошь, нет. Дорогой вкус, архитектура, продуманность. Но при этом — пустота. Та самая, которую я чувствовала по фотографиям.

Дом стоял как человек, который очень старается казаться целым.

Матвей заглушил мотор.

— Ну? — спросил он.

Я не ответила сразу.

— Красивый, — сказала наконец. — И несчастный.

Он повернул голову.

— Несчастный?

— Да. Простите, но он именно такой. У него все есть, кроме ощущения, что здесь живут. Любят. Дышат. Роняют игрушки, спорят на кухне, забывают кружки на подоконнике.

Матвей смотрел на дом долго, потом перевел взгляд на меня.

— Именно поэтому вы здесь.

От этого “именно поэтому” у меня почему-то дрогнули пальцы.

Я вышла из машины первой.

Воздух был холодный, чистый, с запахом хвои и мокрой земли. Тихо. По-настоящему тихо. Такой тишины в городе не бывает — только за его пределами, где мысли становятся громче.

Мы поднялись по ступеням к входу.

Матвей открыл дверь, и я шагнула внутрь.

Холл оказался высоким, просторным, с лестницей на второй этаж, панелями теплого дерева и огромным окном в глубине. Даже в полумраке было ясно, что здесь можно сделать невероятно красиво.

Я уже мысленно меняла свет, текстиль, расстановку, фактуры.

— Не разувайтесь, — сказал Матвей. — Тут пока все равно строительная пыль.

— Это вы сейчас разрушили половину моего уважения к дому.

— Переживу.

Я пошла дальше.

Гостиная.

Кухня.

Столовая.

Все большое, светлое, дорогое, но пока без души. Я ходила по комнатам, касалась взглядом стен, окон, проемов, и во мне уже работал тот самый внутренний мотор, который включался только на действительно хороших объектах.

— А здесь можно сделать мягче, — пробормотала я скорее себе, чем ему. — И свет обязательно теплее. Иначе вечером будет ощущение, что ты не дома, а в рекламном ролике идеальной жизни.

— Ненавижу рекламные ролики идеальной жизни, — отозвался Матвей за моей спиной.

— Потому что в них все улыбаются и никто не орет?

— Потому что в них все врут.

Я обернулась.

Он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и в полумраке выглядел еще опаснее. И еще живее.

Я уже хотела что-то ответить, когда сверху послышался звук.

Легкий. Быстрый.

Потом топот маленьких ног.

Я подняла голову.

На лестнице стояла девочка.

Тонкая. Светловолосая. В длинной пижаме с нарисованными лисами. Сонная, но настороженная. И очень красивая.

Она смотрела сначала на меня, потом на отца.

— Папа?

Голос был тихий.

И в нем было столько осторожности, что у меня моментально сжалось сердце.

Матвей выпрямился.

И изменился.

Вот просто за одно мгновение.

Исчезла вся его сталь, весь этот взрослый лед. Передо мной стоял мужчина, который в следующую секунду стал просто папой.

— Лиза, почему ты не спишь?

— Я услышала машину.

Она спустилась еще на пару ступенек и снова посмотрела на меня.

— А это кто?

Я почему-то выпрямилась, словно проходила собеседование.

— Это Арина, — сказал Матвей. — Она поможет нам сделать дом красивым.

Девочка подумала.

Очень серьезно. Слишком серьезно для шести лет.

— Он и так красивый.

— Да, — мягко ответила я, не удержавшись. — Но иногда красивым домам тоже нужно стать теплыми.

Лиза прищурилась.

— А ты умеешь?

Вот так. Без “здравствуйте”, без предисловий. Сразу главный вопрос.

— Вообще-то да, — сказала я. — Это моя суперспособность.

Девочка еще пару секунд смотрела, потом спустилась на пол и подошла ближе.

— У тебя есть дети?

Вопрос ударил неожиданно.

Я моргнула.

— Нет.

— А кошка есть?

— Есть.

Лиза тут же оживилась.

— Правда? Как зовут?

— Муха.

— Почему Муха?

— Потому что маленькая, черная и вечно там, где не надо.

Впервые за все время лицо девочки дрогнуло в улыбке.

Настоящей.

И Матвей это тоже заметил.

— Ладно, — сказала Лиза. — Тогда, может быть, ты и правда нормальная.

Я едва не рассмеялась.

— Высокая оценка.

— Не очень, — серьезно сказала она. — Я сначала смотрю.

— Правильно делаешь.

— И папа тоже, — сообщила девочка. — Он вообще всем не доверяет.

— Лиза, — спокойно произнес Матвей.

— Что? Это правда.

Я медленно перевела взгляд на него.

Он смотрел на дочь с таким выражением, в котором были и нежность, и усталость, и беззащитность, которую он, кажется, ненавидел в себе сам.

Вот оно.

Вот почему дом несчастный.

Потому что в нем живут двое, которые очень стараются держаться, но оба еще не научились снова чувствовать себя в безопасности.

— Так, — сказала я, чтобы разрядить воздух. — У меня предложение.

Лиза тут же насторожилась.

— Какое?

— Завтра ты покажешь мне, какой должна быть твоя комната мечты. По-честному. Без взрослых глупостей вроде “это непрактично” и “так нельзя”.

Она открыла рот.

Закрыла.

Потом очень медленно посмотрела на отца.

— Можно?

Матвей не сводил с меня глаз.

— Если Арина готова, то можно.

— Готова, — кивнула я. — Но предупреждаю: я очень серьезный специалист. Мне нужны будут важные данные. Любимый цвет. Любимые книжки. Ненавистные вещи. И список всего, что бесит.

На слове “бесит” Лиза фыркнула.

— У меня большой список.

— Уважаю.

Девочка кивнула так, словно мы заключили деловое соглашение.

— Тогда я пошла спать, — сказала она и вдруг подошла ко мне совсем близко. — Только папе не верь сразу.

Я опешила.

— Почему?

Лиза заговорщически понизила голос:

— Он снаружи злой, а внутри хороший. Это путает.

И, развернувшись, убежала вверх по лестнице.

Мы с Матвеем остались внизу вдвоем.

Тишина длилась секунды три.

Потом я все-таки не выдержала.

— Простите, — сказала я, стараясь не смеяться. — Но ваша дочь только что выдала самую точную характеристику, которую я слышала в жизни.

Матвей закрыл глаза.

Коротко.

Будто смирялся.

— Она иногда слишком наблюдательная.

— Нет, — ответила я мягче. — Она просто очень умная.

Он посмотрел на лестницу, потом снова на меня.

— Идемте, я покажу вам кабинет и планировку второго этажа. Пока мой главный внутренний аудитор не передумал насчет вашего допуска.

Я пошла за ним, все еще улыбаясь.

И уже знала одно:

Самой большой проблемой в этом доме окажется вовсе не интерьер.