Глава 26

Разговор на кухне длился почти час.

Я не слышала слов — только интонации. Голос Матвея становился то ледяным, то совсем тихим. Голос Виктории то звенел, то срывался в раздражение.

К концу этого часа я была готова спуститься вниз и выдать обоим медаль за худшее взрослое поведение в присутствии ребенка.

Но прежде, чем я это сделала, дверь комнаты тихо открылась.

На пороге стоял Матвей.

Лицо усталое.

Глаза темные.

Плечи напряженные до предела.

— Можно? — спросил он.

— Да, — ответила я раньше Лизы.

Он вошел.

Присел на корточки перед дочерью.

— Она уходит, — сказал очень спокойно. — И не будет тебя ни к чему принуждать.

Лиза смотрела настороженно.

— Совсем?

— Сегодня — да. А дальше… если захочешь когда-нибудь увидеться, это будет только твое решение. Не мое и не ее.

Вот.

Вот так и надо было с самого начала.

Девочка кивнула.

И я увидела, как у нее из плеч ушло напряжение.

Матвей протянул руку.

Лиза поколебалась секунду.

Потом вложила свою ладонь в его.

— Ты молодец, — сказал он тихо.

— Я ничего не сделала.

— Ты выдержала очень трудный день. Это уже много.

Она вдруг посмотрела на меня.

Потом на него.

И спросила:

— А Арина останется?

Время остановилось.

Я почувствовала это почти физически.

Матвей медленно повернул голову ко мне.

И в его взгляде было все:

любовь,

усталость,

страх,

надежда,

и тот самый вопрос, который я откладывала уже слишком долго.

Ну что, Арина?

Отсидишься дальше в “мне надо подумать”?

Или все-таки выберешь?

Я встала.

Подошла к ним.

Опустилась рядом, так что мы оказались почти на одном уровне.

И сказала:

— Если вы оба меня примете, то да. Я останусь.

У Лизы задрожали губы.

Она бросилась ко мне с таким облегчением, что я чуть не расплакалась вместе с ней.

Матвей обнял нас обеих.

И вот в этот момент — втроем, на полу детской комнаты, после тяжелого дня, сложного прошлого и слишком многих страхов — я вдруг абсолютно ясно поняла:

никакого идеального момента для семьи не существует.

Не бывает так, чтобы все были исцелены, готовы и безупречны.

Не бывает красивой стартовой картинки без боли, прошлого и уязвимости.

Семья — это не когда не страшно.

А когда страшно, но ты все равно говоришь:

я остаюсь.

Позже, когда Лиза наконец уснула, а дом притих, мы с Матвеем стояли на террасе.

Ночь была прохладной.

Пахло соснами.

Где-то далеко лаяла собака.

Я держала в руке чашку остывшего чая и смотрела в темноту.

— О чем думаешь? — спросил он.

— О том, что ты втянул меня в какой-то эмоциональный ураган.

— Неправда. Ты сама туда вошла.

— Тоже верно.

Он встал за моей спиной.

Обнял.

Прижался щекой к моему виску.

— Ты жалеешь? — спросил тихо.

Я улыбнулась.

— О чем именно? О том, что влюбилась в невозможного мужчину с дочерью, домом, фондом, бывшими, инвесторами и драмой на квадратный метр?

— Да.

— Нет.

Он выдохнул мне в волосы.

— Хорошо.

— Но есть условие.

— Какое?

Я повернулась к нему лицом.

— Больше никаких предложений руки и сердца посреди финансовых катастроф.

— Жестоко.

— Я серьезно.

— Тогда только посреди обычных катастроф.

— Матвей.

— Что?

— Я тоже хочу за тебя замуж.

Он замер.

Просто замер, как большой сильный мужчина, которого вдруг наотмашь ударили счастьем.

— Повтори, — попросил он хрипло.

— Нет. Я уже ученая. У тебя потом будет невыносимо самодовольное лицо.

— Оно уже есть.

— Знаю.

— И что теперь?

Я подняла руку, показала кольцо.

— Теперь, господин архитектор, нам придется строить не только детскую, но и всю оставшуюся жизнь.

Он улыбнулся той самой редкой, настоящей улыбкой, от которой у меня до сих пор подкашивались колени.

— Значит, строим.

И поцеловал меня.

Не как женщину, которую только что добился.

Не как невесту из красивой сцены.

А как человека, которого выбрал домом.