Глава 27

Если бы кто-то сказал мне год назад, что я однажды проснусь в доме Матвея Громова, в его спальне, в его футболке, под его тяжелой рукой на талии, и первой моей мыслью будет не “какого черта”, а “лишь бы Лиза не заболела снова”, я бы посоветовала этому человеку меньше пить на ночь.

Но вот она я.

Проснулась раньше будильника.

Лежала тихо.

Слушала дыхание мужчины рядом.

Смотрела, как сереет рассвет за шторами.

И чувствовала это странное, почти хрупкое счастье, которое не обрушивается фейерверком, а медленно растекается теплом по телу.

Дом жил иначе, когда в нем появлялись привычки.

Моя чашка рядом с его кофемашиной.

Плед, который я оставляла в гостиной.

Заколка для волос на тумбочке.

Список покупок на холодильнике, написанный двумя почерками — моим и Лизиным, причем у Лизы слово “мармеладки” всегда было подчеркнуто дважды.

Я официально не переехала.

Но фактически — уже да.

Моя квартира все еще существовала.

Там были вещи, книги, жизнь до.

Но последние две недели я ночевала там всего один раз, и то потому, что Матвей уехал в другой город на встречу по стройке, а я не захотела пугать Лизу ночевкой вдвоем в таком большом доме в первый раз без него.

Это было, пожалуй, самое честное доказательство того, насколько быстро я стала частью их ежедневности:

я уже думала не о себе одной.

Матвей пошевелился.

Прижал меня крепче.

Не открывая глаз, пробормотал:

— Не уходи.

Я невольно улыбнулась.

— Я даже не шевелилась.

— Все равно не уходи.

— Ты драматизируешь по утрам.

— Я люблю тебя по утрам.

Голос у него был еще сонный, хрипловатый.

Низкий до мурашек.

Я повернулась к нему лицом.

— А днем?

Один глаз приоткрылся.

— Тоже. Но по утрам особенно. Потому что ты теплая и никуда не сбежала за ночь.

— Великое достижение.

— Для меня — да.

Он потянулся за поцелуем.

Я успела только хмыкнуть:

— У тебя дочь в соседней комнате.

— И что?

— И то, что я не хочу, чтобы она однажды застала нас в ситуации, где потом придется читать ей лекцию о взрослых проявлениях чувств.

— Можно подумать, она и так не видит нас насквозь.

С этим было трудно спорить.

Лиза действительно наблюдала за нами с тем вниманием, с каким маленький, но уже опытный политик следит за двумя государствами накануне подписания важного договора.

Вчера, например, она совершенно спокойно спросила за ужином:

— А вы уже поженились внутри или только снаружи еще нет?

И пока я пыталась не подавиться курицей, Матвей, не моргнув, ответил:

— Внутри уже да.

На что Лиза важно кивнула:

— Это хорошо. Снаружи можно потом.

Иногда мне казалось, что она здесь самый взрослый человек.

В дверь без стука влетела именно она.

Ну конечно.

— Пап! — раздалось бодрое. — У нас катастрофа!

Матвей застонал и уткнулся лбом мне в плечо.

— Я не хочу знать, какая.

— Тебе придется! — дверь распахнулась, и на пороге возникла Лиза, в пижаме, с растрепанным хвостом и трагическим лицом. — Киса…

Она осеклась.

Посмотрела на нас.

Прищурилась.

— Ага, — сказала очень многозначительно. — Ладно.

Я спрятала лицо в ладонях.

Матвей только обреченно выдохнул:

— Говори уже.

— Киса принесла мышь.

Я резко подняла голову.

— Что?!

— Искусственную, — уточнила Лиза. — Но очень страшную. И теперь не отдает.

Мы переглянулись.

Я рассмеялась первой.

Потом Матвей.

Потом сама Лиза.

И вот в этом, наверное, и заключалось настоящее счастье:

когда катастрофой в доме оказывается плюшевая мышь, а не разбитые сердца.