Глава двадцатая. И что теперь?

Бывшая фея еще не успела договорить, когда хлопнула одна из дверей, и из нее вывалились самые младшие Самохваловы — Степан и Аглая. И… тут я, честно говоря, слегка изумилась. Мне казалось, эти дети не по годам серьезные и взрослые, оба. Но вот сейчас — они вдруг оказались самыми обыкновенными детьми. Которые с дружным визгом бросились к вновь обретенным родителям и практически повисли — сначала на матери, потом на отце, а потом едва не сшибли с ног бабушку.

Ирина радостно обнимала всех, кто подвернулся под руку, Павел от волнительности момента хватал ртом воздух, а бабулька, стиснув поочередно в объятиях обоих младших внуков, вдруг обернулась ко мне.

— Давай, вертай меня взад теперь, — хмуро объявила бабка. — Поздоровкались и хватит.

— Что?! — я растерялась. — Но… но вы же снова станете…

— Феей, — она энергично кивнула. — Молодой и здоровой. С крыльями. С женихом…

— Но… — я не находила слов и обернулась за поддержкой к Матвею, а затем и остальным Самохваловым. Те выглядели не менее огорошенными.

— Чего — “но” тебе еще?! Ты про артрит много знаешь? А про радикулит? Часто у тебя каждая косточка в теле болела? Знаешь, что такое — спину не разогнуть? А когда мысли путаются?! А когда точно знаешь, что дальше только хуже будет?!

Я молчала, не находясь, что сказать.

— Но, мама… — Ирина казалась потерянной. — Как же мы…

— Да вот так, — сварливо припечатала бабка. — Как раньше, только без вечно бухтящей старухи. Что я, сама не вижу? А я б посмотрела, какой у тебя характер будет, когда…

Не договорив, она махнула рукой, но тут Аглая с невнятным восклицанием кинулась к ней, буквально впечатавшись в Елизавету Игоревну.

— Бааааа! — провыла она.

Надо же… я бы и не подумала, что внуки действительно искренне любят свою противную бабку.

Хотя… наверное, они ведь знают ее и другой. Не только вечно всем недовольной, а своей доброй бабушкой, которая, может быть, держит для них в карманах конфеты, к которой можно прийти с любой проблемой — или просто, не объясняя ничего, пореветь, уткнувшись ей в грудь…

Во всяком случае, Аглая всхлипнула вдруг совершенно искренне и по-детски. И вредная бабка ласково обняла ее за плечи одной рукой и погладила другой по голове.

— Ну-ну… будет тебе. Я ведь не собираюсь умирать. Тут вон эта ваша Лариска будет… станете в гости ко мне ходить с ней. Только я буду другая немножко…

Ничего себе! Без меня меня женили! То есть решили все за меня! Я, может, вовсе тут оставаться не собираюсь! Продам этот чертов дом и…

Ведь не собираюсь же?

Ладно, наверное, сейчас не совсем тот момент, когда стоит рассказывать о своих планах. Да и самой в них разбираться.

Протяжно всхлипнув, Ирина порывисто дернулась к своей матери и обняла ее — вместе с Аглаей. Секунду помедлив, к всеобщим обнимашкам присоединились и мужчины семейства — сначала оба сына, а затем и Самохвалов-старший, обхвативший все свое семейство разом, насколько хватило рук.

М-да… впору самой разреветься. И что, теперь я обязана держать эту дверь открытой, чтобы не оставлять семью без любимой, как оказалось, бабушки? Которая будет юной феей, не желающей замуж… Ох, кажется, мой рассудок давно и бесповоротно остался где-то за порогом этого Дома…

Спустя полчаса, наполненных причитаниями и взаимными обещаниями, Елизавета Игоревна наконец высвободилась из всех объятий и подошла к двери. Я дернулась следом, но она, обернувшись, нахмурилась и погрозила мне скрюченным пальцем. Верно… я не должна проходить вместе с ней, иначе она так и останется старой человеческой женщиной. Она сделала шаг — и выпорхнула в герцогский сад уже крохотной юной феей.

— Заходите в гости! — прокричала она, помахала крохотной ручкой и улетела.

*

В общем-то, Самохваловым было пора уезжать. Они все нашлись, и причин оставаться в Доме у них больше не было. Уж во всяком случае ясно, что покупать они его не станут.

Да я и не продам.

Но почему-то никто из них не стал собираться на выход. Может, боялись, что больше я никогда не пущу их на порог и они не увидятся со своей бабулей-феей?

Не знаю. Самой указывать им на выход было как-то невежливо и неловко. А потому я пригласила все семейство на поздний ужин — кто что в холодильнике нашел, то и его!

Павел Петрович нашел в холодильнике коньяк. А Ирина — шампанское.

— Выпить надо, — сделал логичный вывод отец семейства. — За все… вот это! И за наше спасение! И нашего сына, который все равно нас нашел!

Я не стала говорить, что коньяк, в отличие от шампанского, кажется, не охлаждают. Какая разница? Во всяком случае, Самохваловым уж точно есть что отпраздновать.

Павел Петрович наполнил бокалы — себе и Матвею плеснул коньяка, мне и Ирине открыл и разлил шампанское — розовое, как я люблю, — а детям апельсинового сока.

А потом были тосты, разговоры, смех…

Павел и Ирина вели себя так, как будто у них в разгаре медовый месяц. Они тайком, будто никто не видит, пожимали друг другу руки, переглядывались, многозначительно улыбались.

Дети вели себя неожиданно — как совершенно нормальные дети, шумные и шебутные. У них бабушка-фея!  Кажется, этот факт приводил в восторг обоих.

А все вместе это напоминало теплый семейный праздник — такой, какими их показывают в голливудских фильмах, где все смотрят друг на друга с любовью.

Я вдруг почувствовала себя лишней на собственной кухне. Это не моя семья, не моя любовь, не моя радость. Я здесь — так… хозяйка дома. То есть даже — смотрительница.

В конце концов, не выдержав, я выбрала момент, когда никто, кажется, на меня не обращал внимания, и выскользнула из кухни.

Можно податься куда-нибудь на морской берег и подождать, когда все гости сами догадаются, что засиделись, и уйдут… Или открыть себе еще какую-нибудь комнату. Или найти красивый горный вид…

Вместо всего этого я открыла входную дверь дома, выскользнула из нее, спустилась на пару ступенек и присела прямо на крыльце.

А спустя еще несколько секунд рядом со мной опустился на ступеньку Матвей. Помолчал.

— И что теперь? — спросил он наконец.

Я не стала на него оглядываться. Теперь… чтоб я так знала.

Дом давал много возможностей… скажем, можно загадать себе клад (только все-таки не на дне моря!), забрать его и жить припеваючи всю жизнь. Да еще и своих близких обеспечить. И маму, и всех подружек щедро одарить. И не делать ничего вообще. И даже из Дома этого уехать, чтобы никогда больше не рисковать жизнью, не встречаться со странными и опасными чудесами, не менять чужие судьбы (к лучшему ли?).  Но…

Об этом моя двоюродная бабка тоже писала, и слова из ее записок намертво врезались мне в память.

«Помни: кому много дано, с того много и спросится. У всего есть своя цена. Даже у того, что кажется бесценным. И одно дело — когда ты берешь у мира или миров то, что необходимо тебе или твоим близким для жизни, работы и благополучия — еду, одежду и прочее. Пусть даже деньги — в тех количествах, что действительно тебе нужны. Ты платишь за это миру своей работой.

Совсем иное — взять лишнее. Ты можешь при желании баснословно разбогатеть, да. Но не забывай о том способе, которым Вселенная удерживает себя в равновесии. Ты готова к тому, что однажды именно в твоей семье бесследно исчезнет человек, присутствие которого понадобится в каком-то другом мире из-за твоей непомерной жадности? У каждого действия есть последствия — необязательно в том же мире. На каждое действие найдется противодействие. Равновесие непременно будет восстановлено, тем или иным способом…»

Нет, я не была готова к тому, что из-за моей жадности однажды может бесследно исчезнуть мама. Никакие деньги мне этого не возместят. Да пусть даже не мама — а, например, Светка или Катька из моей комнаты в общаге. А значит, и не надо мне невероятных кладов. Проживу без них.

А вот уехать из Дома… эта мысль все еще была в чем-то соблазнительной, но… записки родственницы многое для меня изменили, хоть я и долго не признавалась в этом самой себе. Но если из-за моей трусости в мире станут чаще исчезать без следа люди — я вряд ли смогу себе это простить.

Да и, если совсем уж честно… кажется, уехав из Дома, я всю жизнь буду жалеть об упущенных возможностях. Я могу уехать и, может быть, повидать однажды весь мир. А могу — остаться. И повидать множество миров.

— Знаешь, моя бабка писала, что каждый смотритель, оставаясь в Доме, выбирает себе занятие по душе. И оно всегда непременно оказывается тем самым делом, для которого Дом — самое лучшее место. Это не принуждение, просто смотрителем может быть только человек определенного склада. Например, моя двоюродная бабка, как выяснилось, была вроде твоей… в общем, свахой, — я усмехнулась. — Она помогала безнадежно одиноким людям найти любовь, даже если для этого надо было поискать в других мирах.

— Ты тоже будешь свахой? — я не видела в сгущающихся сумерках его лица, но по голосу поняла, что он улыбается. Мотнула головой.

— Еще чего не хватало! Я же туристическому делу учусь. Знаешь, у меня всегда была мечта, что когда-нибудь у меня будет собственное турагентство, и я стану организовывать для людей путешествия в их личную сказку… И… знаешь, кажется, здесь, в Доме, я могу создать совершенно уникальное турагентство. Мои клиенты будут действительно путешествовать в сказку. По-настоящему. Каждый — в свою собственную.

— Ага, и каждый раз будешь их искать вот так?

— Да нет, зачем. Они же будут проходить в двери вместе со мной. Вот как ты. И оставаться самими собой. Попаданство с комфортом! В выбранный мир, у меня ведь даже каталоги есть с описаниями миров.

— А если они захотят там остаться?

Я задумчиво прикусила губу.

— Я думаю, большинство не захочет. Бывает, конечно — влюбиться насмерть, или еще что… но не за пару недель отпуска же! И у большинства людей есть семьи, родные, какая-то налаженная жизнь, карьера…

— А если к тебе придет какой-нибудь преступник, которому надо спрятаться? Ты же не будешь каждого клиента по полицейской базе проверять. Удерет в другой мир и станет там гадить.

Я покачала головой.

— Бабка писала, что Дом сам защищает себя. К нему приходят только те, кому он действительно нужен. У нее, например, была самая обычная вывеска брачного агентства, и рекламу она какую-то давала даже. Но приходили к ней только те, чьей судьбы действительно нет в нашем мире. Значит, и ко мне будут приходить те, кому действительно надо что-то сделать или найти в других мирах. Хотя бы самих себя.

Матвей нахмурился.

— Тогда, получается, мы… вся моя семья — тоже из таких… кому что-то надо здесь?

Я кивнула.

— Дом зачем-то нужен вам… или вы — ему.

Мы помолчали.

— А я всегда мечтал быть частным сыщиком, — неожиданно сообщил Матвей. — Детективов в детстве перечитал… воображал, что буду, как Шерлок Холмс или Пуаро, по щелчку пальцев вычислять преступников. Специально пошел на юрфак. Папа в полицию устроил, младшим следователем. Думал, поднаберусь опыта, а со временем…

Он как-то невесело усмехнулся. Странно, почему-то выражение его лица я будто видела, даже не глядя на парня. Или это мне так казалось и я сама дорисовывала все в своем воображении?

— А на деле оказалось — я даже собственных пропавших родных не могу найти. Мы находили их по случайности, совпадению, еще почему-то… но уж точно не благодаря моим гениальным догадкам. Великий детектив…

Он тихо выругался и замолчал, а мне почему-то захотелось его обнять.

— Ну и глупо, — заявила я. Парень вскинулся, обернувшись ко мне, будто требуя объяснений. — От мечты отказываться из-за этого глупо. Как ты думаешь, если, к примеру, кто-то украдет жену полицейского следователя — ему поручат расследовать похищение?

— Нет, конечно, — Матвей недоуменно пожал плечами.

— Конечно, — я усмехнулась. — Ты ведь понимаешь, почему?

— Ты думаешь…

— Само собой, — я старалась казаться уверенной. Да черт его знает, как там на самом деле. Но я и в самом деле считала, что отказываться от мечты нельзя. И особенно важно это было для меня сейчас, когда — я вдруг поняла это со всей ясностью — моя собственная мечта вот-вот осуществится. — Никто не может быть спокойным и бесстрастным, когда речь идет о его близких. В этой ситуации нормально, если тебе отказывает логическое мышление и ты не замечаешь деталей.

— Наверное… — Матвей опустил голову. — Не знаю. Может быть. Думаю, мне нужна еще практика. Вот если бы поискать кого-то другого…

— Ну, — сказала я со смешком, — я могу разве что предложить тебе место в своем собственном агентстве. Не детективном. Но вполне возможно, в нем придется время от времени кого-то вычислять и искать…

Честное слово, я ляпнула это, вообще не думая. Просто не знаю, как мне пришло это в голову. Как будто кто-то другой сказал это за меня.

Но парень вдруг вскинул голову — и уставился на меня с надеждой.

— Серьезно? Ты… возьмешь меня на работу? Я могу не только искать! Тебе наверняка понадобится помощь…

До меня только в эту секунду дошло, что именно я сказала. И что предложила. Но… говорить теперь, что ляпнула, не подумав, и вовсе не то имела в виду, сейчас казалось слишком жестоко. Может, он сам потом подумает трезво и откажется от столь “заманчивого” предложения?

— Я… — что говорить дальше, я так и не придумала.

Зато обернулась к Матвею. И оказалось вдруг, что он сидит на ступеньке непозволительно близко от меня. И смотрит — тоже на меня. Так что теперь мы оказались вдруг лицом к лицу.

— Я…

Почему-то так и не придумалось, что сказать. Наверное, поэтому я просто наклонилась еще чуть ближе. И он тоже качнулся ко мне навстречу. И как-то совершенно естественно наши губы встретились. Нет, никто не планировал этого. Просто так получилось. Но… не отстраняться же теперь!

Тем более что целуется он в самом деле потрясающе!