Глава 25. Письма домой

Перед отъездом я зашла к Жанне.

Она спала. Адель сидела рядом и держала на коленях книгу, которую так и не открыла.

Я показала конверт.

— Поеду сегодня.

Адель кивнула, потом достала из сумки ещё один.

— Передай ей.

На конверте было написано только имя.

Адель.

Я взяла письмо.

— Хорошо.

— Не знаю, что она обо мне думает.

— Ты ведь иногда вспоминаешь, что происходило с ней.

Адель покачала головой.

— Не всё. Иногда появляется кусочек, а остальное остаётся прежним. Я помню, как боялась за маму. Но что почувствовала, увидев себя… Пока не могу вспомнить.

Она посмотрела на мать.

— Я написала то, что хотела бы тогда услышать.

В прошлое я попала под вечер.

На столике возле дивана горела лампа. В кресле спал Анри — неудобно запрокинув голову, с рукой, свесившейся почти до пола.

Возле его ног стояли туфли Жанны.

Я долго смотрела на них.

Мы так спешили, что увезли её в тёплых чулках. Кто-то потом привёз сюда обувь, предполагая, что она понадобится.

Обычная предусмотрительность человека, который ждёт возвращения жены.

Я осторожно позвала:

— Анри.

Он проснулся сразу.

Несколько секунд смотрел на меня, не двигаясь. Потом резко подался вперёд.

Я достала письмо прежде, чем он успел спросить.

— Она жива. Ей немного лучше.

Он не взял конверт.

— Вы её видели?

— Сегодня утром.

Анри закрыл лицо ладонью.

Я стояла перед ним с протянутой рукой, пока он не смог поднять голову.

— Простите, — сказал он.

— Вот. Она сама подписала.

Пальцы у него плохо слушались. Я помогла раскрыть конверт.

Он прочёл первые строчки и остановился.

Потом начал заново.

Младшая Адель прибежала из соседней комнаты.

Остановилась в дверях, увидев письмо у отца.

— Мама?

Я кивнула.

Анри протянул ей лист.

Она читала стоя. На словах о том, что всё сделала правильно, губы её задрожали.

— Я ведь почти ничего не сделала, — сказала она. — Только помогла одеться.

— Ей это было нужно.

Девушка опустилась на край дивана.

Я спросила число.

Семнадцатое ноября.

Здесь прошло два дня.

Анри услышал мой вопрос и посмотрел на меня.

— У вас дольше?

— Да.

— Сколько нам ещё ждать?

— Я не знаю.

Он медленно сложил письмо.

Я видела, как трудно ему принять такой ответ. Он привык к вещам, которые можно пересчитать, заказать, привезти к определённому сроку. Даже задержка товара имела причину: дождь, плохая дорога, сломанная ось.

Здесь не было человека, которому он мог предъявить требование.

Анри встал, прошёл до окна и вернулся.

— Возьмите меня к ней.

Элеонора вошла, когда я объясняла, что мы не можем обещать попасть в одно время даже вдвоём.

На мгновение я замолчала.

Она была моложе той Элеоноры, к которой я привыкла приезжать. В волосах не было седины. Движения казались быстрее, а взгляд — резче.

За эти дни ей уже рассказали о двух Аделях и об исчезнувшей Жанне.

Теперь она смотрела на меня.

— Значит, это вы.

— Да.

Элеонора подошла к Анри и попросила письмо. Прочитала, задержавшись на подписи.

— Хорошо, — сказала она наконец.

Только одно слово.

Но я увидела, как опустились её напряжённые плечи.

Анри повторил:

— Я хочу поехать.

Элеонора вернула ему лист.

— Тогда сначала вы поедите.

— Мне сейчас не до еды.

— Вы со вчерашнего вечера почти ничего не ели. Жанне не станет легче, если вас тоже придётся укладывать в постель.

Он собирался возразить, но дочь вдруг сказала:

— Папа, пожалуйста.

Анри посмотрел на неё.

И сел.

Пока ему несли еду, я отвела младшую Адель к окну и отдала второй конверт.

Она прочла своё имя.

— От неё?

— Да.

Девушка вскрыла письмо, потом подняла глаза.

— Мне нужно читать при вас?

— Как тебе удобнее.

Она ушла в соседнюю комнату.

Я осталась у окна.

Сад был тёмным, мокрым. В стекле отражалась лампа, белая скатерть и Анри, который ел, почти не глядя в тарелку.

Мне вдруг вспомнилась его встреча со взрослой дочерью в 1907 году. Как он уронил шляпу, увидев её живой. Как не мог понять, куда делись почти пять лет.

Теперь он знал о путешествиях уже в 1896-м.

Я помнила оба разговора. Не могла найти между ними объяснения и больше не пыталась немедленно его придумать.

Из соседней комнаты вышла Адель.

Глаза у неё были красные, но держалась она спокойно.

— Она пишет, что умеет зарабатывать шитьём.

— Умеет.

— И что у неё есть своя комната. С окном в сад.

— Да.

Девушка посмотрела на письмо.

— А я ещё никогда не жила без родителей.

Я ждала.

— Мне страшно думать, что я должна прожить всё, что прожила она.

— Я не знаю, как теперь пойдёт твоя жизнь, — сказала я. — Но она тоже не знала, что сможет снова увидеть маму.

Адель долго молчала.

Потом спросила:

— Можно ей ответить?

— Конечно.

Она писала быстро, стоя возле небольшого столика.

Я не читала через плечо.

Анри тем временем вернулся в комнату. Принёс туфли Жанны, завёрнутые в чистую ткань, и гребень с потёртой ручкой.

— Она не любит чужие расчёски, — объяснил он.

Положил вещи рядом с диваном.

Элеонора подвинула кресло ближе. Мы договорились, что она останется здесь и позовёт Анри, если ожидание затянется.

Я ещё раз рассказала всё, что знала о возвращении.

Он выслушал внимательно.

— То есть вы сами не вполне понимаете, как это происходит.

— Не вполне.

Анри посмотрел на письмо жены.

— Но вы добрались до неё.

— Да.

Он снял пиджак и аккуратно сложил его на спинке стула.

Адель подошла к отцу.

Вложила ему в карман записку.

— Это маме.

Потом отдала мне другой конверт.

— А это ей.

Она всё ещё не могла назвать взрослую Адель своим именем.

Отец обнял её.

— Я постараюсь вернуться быстро.

Девушка прижалась к нему на мгновение и отступила.

— Только узнай, как мама. Не торопись из-за меня.

Анри долго не мог уснуть.

Он лежал, закрыв глаза, но при каждом шорохе поворачивал голову. Дважды спрашивал, не нужно ли сделать что-нибудь ещё.

Потом усталость всё-таки взяла своё.

Я слышала его дыхание рядом.

Элеонора тихо переговаривалась с Адель. Где-то в глубине дома хлопнула дверь.

А затем меня позвал Сергей.

Я открыла глаза в нашей маленькой комнате.

Сергей сидел рядом.

— Есть новости?

— Передала им письмо Жанны.

Я села.

На другом конце дивана никого не было.

— Анри попытался приехать со мной.

Сергей сразу встал и вышел в коридор.

Я прислушалась.

Тишина.

Затем из гостиной донёсся короткий, сдержанный возглас.

Анри стоял возле окна.

Он держал свёрток с туфлями и смотрел на улицу, где под фонарём медленно проезжала машина.

Я подошла.

— Анри.

Он обернулся.

Взгляд метнулся к потолочному светильнику, к Сергею, к фотографии над комодом.

На ней была взрослая Адель.

Анри сделал шаг ближе.

— Это здесь?

— Здесь.

Он смотрел на фотографию ещё несколько секунд.

Потом повернулся ко мне.

— Отвезите меня к Жанне.

По дороге Анри почти не говорил.

Сидел рядом с Сергеем, крепко прижимая к коленям свёрток. Иногда поворачивал голову к окну, но не задавал вопросов.

В больнице остановился перед дверьми, которые разошлись сами.

Я коснулась его локтя.

Он пошёл дальше.

Адель ждала нас у лифта. Увидев отца, прижала ладони к груди.

Анри приблизился к ней.

Теперь у него было время рассмотреть её без лихорадочной спешки, без второй дочери за спиной, без кашля из соседней комнаты.

— Ты здесь живёшь, — сказал он.

Она кивнула.

Он осторожно коснулся её волос.

— Как странно.

Адель взяла его за руку.

— Пойдём к маме.

Жанна не сразу поняла, кто вошёл.

Посмотрела на дочь, на меня. Потом увидела мужа.

Её лицо изменилось.

— Анри?

Он поставил свёрток на стул слишком резко, и что-то внутри тихо стукнуло.

Гребень.

— Я привёз твои вещи.

Жанна протянула руку.

Он подошёл к кровати и взял её ладонь обеими руками.

Я отошла к двери.

Анри что-то говорил — негромко, торопливо. О дочери, которая осталась у Элеоноры. О закрытом магазине. О письме, которое он перечитал столько раз, что уже помнил наизусть.

Жанна слушала.

Потом спросила:

— Ты совсем не спал?

— Почти, — ответил он.

Она чуть подвинула пальцы в его руках.

— Присядь.

Адель придвинула стул.

Анри сел, не выпуская руки жены.

В коридоре я отдала Адели письмо.

Она открыла его сразу.

Читала недолго, потом перечитала ещё раз.

— Что она пишет? — спросила я.

Адель протянула мне лист.

Почерк был очень похож на её собственный, только буквы крупнее и нажим сильнее.

«Я пока боюсь тебя. Прости. Но я рада, что мама с тобой.

Не говори мне всё, что будет. Только, пожалуйста, рассказывай, как она выздоравливает.

Если сможешь, привези её домой».

Ниже, после небольшого промежутка, была ещё одна строчка:

«И приезжай сама. Я постараюсь привыкнуть».

Адель забрала письмо и бережно сложила.

За стеклом палаты Анри наклонился ближе к Жанне, чтобы расслышать её слова.

Она слабо улыбнулась.

Адель посмотрела на них.

— Мне понадобится ещё бумага, — сказала она.

Анри услышал зов, когда Жанна уже начала уставать.

Она закрывала глаза между фразами, но всякий раз снова открывала их, чтобы убедиться: муж ещё рядом.

Он вдруг повернул голову к двери.

— Меня зовут.

Я прислушалась.

Ничего.

Анри посмотрел на меня.

— Элеонора. Я слышу её.

Жанна крепче сжала его руку.

— Тебе пора?

Он не ответил сразу.

Потом наклонился к ней и поцеловал в лоб.

— Я скажу дочери, что видел тебя.

Жанна кивнула.

Адель достала из сумки письмо, которое успела дописать в коридоре, и вложила ему в карман.

— А это ей от меня.

Анри успел коснуться её щеки.

Затем его не стало.

На сиденье осталась вмятина, которая медленно расправилась у нас на глазах.

Жанна долго смотрела на неё.

— Он доберётся? — спросила она.

— Его позвали оттуда, — ответила я. — Обычно так мы и возвращаемся.

Она кивнула и наконец позволила себе закрыть глаза.

После ухода отца Адель стала тише.

Раньше её страх был понятным, почти осязаемым: хватит ли матери воздуха, подействует ли лечение, что скажет врач утром.

Теперь, когда Жанне понемногу становилось лучше, появилось что-то ещё.

Я заметила это через два дня.

Мы вернулись из больницы, и Адель сразу пошла в библиотеку. Когда я заглянула туда, перед ней лежала копия старой записи о смерти.

Она прикрыла лист ладонью.

— Я не ищу другую дату, — сказала она.

— А что ищешь?

— Пока не знаю.

Я села напротив.

Адель убрала руку.

Восемнадцатое ноября 1896 года.

Бумага не изменилась. Чернила не побледнели. Смерть Жанны, которую мы уже несколько недель пытались предотвратить, оставалась записанной ровным почерком.

— Когда мама вернётся, у неё будет дочь, — сказала Адель.

— Да.

— Которая не потеряла её в семнадцать лет.

Я молчала.

— Она вырастет иначе. Может быть, никуда не убежит. Не окажется у Элеоноры в тот вечер.

Адель подняла на меня глаза.

— Тогда откуда взялась я?

Я посмотрела на её ладонь, лежавшую возле документа. На маленький шрам, который Жанна узнала в магазине.

— Ты сидишь передо мной.

— Сейчас.

Мне очень хотелось сказать что-нибудь убедительное. Найти правило, которое защитило бы её от этого страха.

Но у нас были наблюдения, письма, вещи. И человек, у которого появлялись новые воспоминания, пока старые оставались на месте.

— Я не знаю, Адель.

Она кивнула.

Не рассердилась. Кажется, другого ответа и не ожидала.

Потом сложила копию.

— Маме не говори. Она захочет остаться здесь из-за меня.

— А ты хочешь, чтобы она осталась?

Адель долго смотрела на свои руки.

— Я хочу, чтобы она могла выбрать.

Я рассказала Сергею о нашем разговоре.

Он выслушал, стоя возле раковины. Потом выключил воду и вытер руки.

— Мы уже столько раз боялись, что что-нибудь исчезнет, — сказал он. — Дом, Леон, наши воспоминания. А теперь боимся за неё.

— У неё появляются воспоминания о том, чего раньше не было.

— Знаю.

Он подошёл к окну.

Я ждала, что он продолжит. Но Сергей молчал.

Я тоже молчала. Всё, что успела придумать по дороге из библиотеки, теперь казалось неубедительным.

Потом он сказал:

— Может, спросим её, что помогает ей чувствовать себя здесь? Пока она ждёт.

Оказалось, помогает работа.

Не всегда и ненадолго, но помогает.

Адель вернулась к шитью. Разобрала отложенные выкройки, ответила Лиде, сходила на встречу в магазин.

Вечером принесла оттуда полоску ткани с несколькими неровными швами.

— Училась работать с материалом, который тянется, — объяснила она. — Совсем другой способ держать ткань.

Положила образец рядом с материнскими выкройками.

Ночью я заметила свет под её дверью и постучала.

Адель сидела за столом.

Перед ней лежала страница зелёной тетради. Вверху было написано: «Сегодня».

Дальше — несколько коротких строк.

Сходила в магазин.

Разговаривала с Лидой.

Мама прошла по коридору с медсестрой.

— Я всё время думаю о том, что было, — сказала Адель. — Иногда уже трудно понять, что случилось со мной сегодня.

Я посмотрела на последнюю строчку.

— Далеко прошла?

Адель улыбнулась.

— До окна. А потом рассердилась, что устала.

Анри появился снова через несколько дней.

На этот раз мы застали его в прихожей. Он успел снять пальто и теперь стоял, не зная, куда его повесить.

Сергей взял у него вещь.

— Освоитесь, будете сразу на кухню идти.

Анри слабо улыбнулся.

Он выглядел лучше. Побрившийся, выспавшийся, в чистом воротничке. Под мышкой держал небольшой свёрток.

— Для Жанны, — объяснил он. — Её сорочка. Адель выбрала простую, без кружева.

Я невольно посмотрела на взрослую дочь.

Она стояла на лестнице.

Анри достал письмо.

— И это тебе.

Адель спустилась, взяла конверт.

— Какое у вас число?

— Двадцать третье ноября.

Она не сразу смогла вскрыть письмо.

Я видела, как её пальцы задержались на сгибе бумаги.

Восемнадцатое уже прошло.

Там, откуда приехал Анри.

Он рассказывал Сергею о магазине, о том, как трудно было снова заняться счетами. Адель читала.

Потом протянула лист мне.

Письмо начиналось с новостей о доме Элеоноры. Дальше младшая Адель жаловалась на погоду и на отца, который теперь всё забывал.

На середине страницы я остановилась.

«Восемнадцатого мы впервые открыли магазин на целый день. Я боялась, что кто-нибудь спросит о маме. Одна женщина спросила. Папа сказал, что она лечится и ей лучше. Мне понравилось, как он это произнёс».

Я подняла глаза.

Адель смотрела на меня.

— Я помню другое восемнадцатое, — тихо сказала она.

— Знаю.

— Но вот это тоже случилось.

Она коснулась страницы.

Я кивнула.

На лестнице скрипнула ступенька. Сергей позвал нас обедать.

Адель сложила письмо и положила в карман.

Потом пошла мыть руки.

Мы ничего не объявляли победой.

Жанна всё ещё быстро уставала. Иногда после хорошего дня наступал такой, когда ей хотелось только лежать. Она сердилась на слабость, пыталась сделать больше, чем могла, и потом нехотя соглашалась отдохнуть.

Но её выписали.

Врач подробно объяснила, что предстоит дальше, назначила контрольный осмотр. Адель слушала и записывала. Анри задавал вопросы. Я держала пакет с вещами и почему-то всё время проверяла, на месте ли серый платок.

Из больницы Жанна вышла медленно, под руку с дочерью.

Возле машины остановилась.

За те недели, что она провела здесь, на деревьях почти не осталось листьев.

Она подняла голову к небу.

— Холодно.

Адель сразу потянулась поправить ей воротник.

Мать поймала её руку.

— Я просто сказала, что холодно.

Анри открыл дверцу.

Жанна посмотрела на него и осторожно села.

В нашем доме мы приготовили ей комнату внизу, чтобы не нужно было подниматься по лестнице.

Она осмотрелась, поблагодарила и попросила на несколько минут оставить её одну.

Адель задержалась возле двери.

— Позови, если что-нибудь понадобится.

— Позову.

Мы вышли.

Из-за двери послышался скрип кровати. Потом ещё один.

Я увидела, как Адель напряглась.

Через минуту Жанна сама позвала её.

Дочь вошла почти бегом.

Мать сидела на краю кровати и пыталась снять туфлю.

— Вот это пока без тебя не получается.

Адель опустилась перед ней на колени.

Расстегнула застёжку. Сняла одну туфлю, потом другую.

Жанна положила ладонь ей на затылок.

Они некоторое время оставались так.

Я тихо закрыла дверь.

Через несколько дней Жанна попросила показать ей комнату дочери.

Поднимались медленно. На середине лестницы остановились отдохнуть. Адель стояла рядом, не торопила и не пыталась подхватить мать раньше, чем та попросит.

В комнате у окна лежала ткань.

Жанна подошла к столу и сразу узнала свою шкатулку.

Коснулась круглого пятна на крышке.

— Я всё собиралась заменить эту ткань.

Адель улыбнулась.

— Не надо.

Мать открыла шкатулку, посмотрела на знакомые ножницы, на катушки, перемешанные с новыми.

Потом перевела взгляд на выкройку.

— Что шьёшь?

— Блузку.

— Заказ?

— Нет. Себе.

Жанна села на приготовленный для неё стул.

Адель подняла смётанную вещь, показала воротник. Заговорила о ткани, о рукаве, который сначала никак не ложился.

Мать слушала, временами касаясь шва пальцем.

Я уже собиралась уйти, когда Адель вдруг сказала:

— Мне страшно, что будет, когда ты вернёшься.

Жанна опустила ткань.

Дочь смотрела на неё прямо.

— Я хочу, чтобы ты вернулась. Но мне страшно.

Мать протянула руку, и Адель вложила в неё свою.

— Мне тоже, — сказала Жанна. — Я думала, дорога назад будет понятнее.

Они помолчали.

Потом Жанна посмотрела на оставшуюся у дочери в другой руке блузку.

— Давай пока примерим.

Адель кивнула.

— Только ты говори честно, если рукав плохой.

Мать чуть улыбнулась.

— Ты же знаешь, я скажу.

Рукав Жанна всё-таки велела переделать.

Адель сначала спорила, потом примерила блузку ещё раз и сама увидела, где ткань собирается под мышкой.

Они просидели над ней почти час. Жанна больше смотрела, чем помогала: руки ещё быстро уставали. Но в какой-то момент забрала у дочери иглу и сделала несколько стежков сама.

Я принесла им чай и задержалась в дверях.

Адель держала ткань, мать поправляла складку. Они негромко обсуждали шов.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы перестать прислушиваться к дыханию Жанны и услышать, о чём они говорят.

К возвращению начали готовиться не сразу.

Сначала Жанна научилась проходить по дому, не останавливаясь возле каждого стула. Потом стала выходить в сад. В первый раз дошла только до ступенек крыльца и рассердилась на себя.

Во второй — до сирени у калитки.

Адель сопровождала её, но постепенно перестала предлагать руку каждые несколько шагов.

На очередном осмотре врач сказала, что восстановление идёт хорошо. Жанна внимательно выслушала рекомендации, сама задала несколько вопросов и попросила записать то, что боялась забыть.

В машине она прижала папку к коленям.

— Теперь хочу домой.

Адель посмотрела в окно.

— Я знаю, мама.

Анри к тому времени уже вернулся в своё время.

Он увёз письма и подробный рассказ о том, как Жанна выздоравливает. Мы договорились, что он подготовит для неё комнату и позаботится, чтобы ей не пришлось сразу возвращаться ко всем домашним делам.

Когда Жанна услышала об этом, только покачала головой.

— Если он решит навести порядок в моём шкафу, я потом ничего не найду.

На следующий день она начала собирать вещи.

Их оказалось немного: старая одежда, несколько новых тёплых вещей, гребень, папка из больницы.

Шкатулку для шитья Жанна оставила на столе Адели.

— Она твоя.

— Ты можешь забрать.

— У тебя здесь работа.

Мать посмотрела на катушки, лежавшие возле выкройки, и добавила:

— Только ножницы не клади вместе с булавками. Порежешься, когда станешь искать.

Адель улыбнулась.

— Хорошо.

Вечером она пришла ко мне в библиотеку.

— Я поеду с вами.

— Ты уверена?

— Нет.

Она села напротив.

— Но хочу увидеть, как мама войдёт домой. Хочу знать, что она добралась.

Я кивнула.

Адель провела пальцем по краю стола.

— И потом вернусь сюда.

— Сергей будет ждать нас.

Она посмотрела на дверь, за которой слышался его голос. Он разговаривал с Леоном: тот согласился приехать в день нашего отъезда и побыть рядом.

— Мне от этого легче, — призналась Адель.

Она говорила спокойно, не извиняясь за свой страх.

Утром Жанна оделась раньше всех.

Когда я спустилась, она сидела на кухне возле окна. Пальто лежало на соседнем стуле, сумка стояла у ног.

— Не спалось? — спросила я.

— Проснулась и подумала, что дома сейчас, наверное, ещё темно.

Она посмотрела на сад.

— Потом вспомнила, что не знаю, который там час. И какое число.

Я налила себе чай.

Жанна некоторое время следила за мной, потом сказала:

— Я боюсь, что не узнаю собственную жизнь.

— Почему?

— Потому что для меня всё изменилось. А там, возможно, всё ещё ждут, что я просто спущусь утром и открою магазин.

Она обхватила чашку ладонями.

— Анри старается понять. Я вижу. Но и я сама ещё не понимаю.

— Не обязательно разбираться во всём в первый день.

Жанна кивнула.

На лестнице послышались шаги Адели.

Мать подняла голову и улыбнулась ей — устало, тревожно, но уже по-утреннему просто.

На диване мы устроились втроём.

Жанна сидела посередине, опираясь на подушку. Адель держала её под руку. Я заняла место у другого подлокотника.

Сергей поправил плед у Жанны на коленях.

Леон подвинул второе кресло.

Я посмотрела на него и вдруг вспомнила фотографию 1864 года: молодой мастер возле ещё не обитого кожей каркаса.

Теперь он стоял перед собственным диваном, состарившимся на сто восемьдесят четыре года, и проверял, удобно ли сидеть женщине, которую эта вещь помогла спасти.

— Всё хорошо? — спросил он.

Жанна кивнула.

Я закрыла глаза.

Мы очнулись от запаха яблок.

Где-то рядом их чистили: слышался короткий сухой звук ножа по кожуре.

За окном лежал снег.

Жанна первой выпрямилась.

На столике стояла миска с очистками. Возле неё — корзина, накрытая полотенцем.

Дверь открылась.

Младшая Адель вошла с тарелкой в руках и остановилась.

Несколько секунд она смотрела только на мать.

Потом тарелка дрогнула, и девушка торопливо поставила её на ближайший стол.

— Мама?

Жанна поднялась.

Слишком быстро — я потянулась поддержать её, но она уже сделала шаг.

Дочь подбежала и обняла её так крепко, что Жанна тихо охнула.

Девушка сразу отстранилась.

— Я больно?

— Нет. Только дай мне сесть.

Они опустились на диван.

Адель держала мать за плечи и рассматривала её лицо. Прикасалась к волосам, к щеке, к рукаву нового кардигана.

Словно ей нужно было проверить каждую мелочь.

Взрослая Адель стояла рядом со мной.

Я почувствовала, как она взяла меня за руку.

Анри пришёл через несколько минут.

Его позвали из соседней комнаты, где он вместе с Николя разбирал какие-то бумаги.

Он вошёл, увидел жену и остановился у порога.

Жанна улыбнулась.

— Я вернулась.

Анри подошёл и опустился перед ней на одно колено.

Взял её руку, прижал к губам.

Младшая Адель отвернулась, вытирая лицо рукавом.

— Не рукавом, — машинально сказала Жанна.

Девушка замерла.

Потом засмеялась.

И мать тоже.

Я посмотрела на нашу Адель. Она плакала, не пытаясь спрятать слёзы.

Было шестое декабря 1896 года.

До дома Мерсье мы доехали в экипаже.

Анри хотел перенести жену на руках от дверцы до порога, но Жанна остановила его.

— Дай мне руку. Я попробую сама.

Он подчинился.

Она поднялась по ступенькам медленно, останавливаясь. Младшая Адель шла с другой стороны, готовая подхватить её в любой момент.

В магазине пахло тканью и печным теплом.

Жанна остановилась возле прилавка.

Провела ладонью по дереву.

Здесь всё было знакомым. Даже ножницы лежали на прежнем месте, привязанные длинной тесёмкой к ножке стола.

— Ты всё-таки переставил зелёные отрезы, — сказала она мужу.

Анри посмотрел на полку.

— Там было удобнее.

— Тебе.

Он впервые улыбнулся совсем свободно.

Наверху Жанна долго не отпускала младшую дочь.

Они сидели на кровати, разговаривали о мелочах: что покупали, кто заходил, почему опять течёт возле окна.

Анри принёс подушку, потом ушёл за ещё одной, хотя его никто не просил.

Я стояла в коридоре.

Взрослая Адель подошла к той самой ступеньке и осторожно наступила на неё.

Доска не подалась.

Она посмотрела на меня.

— Уже починил.

Из спальни донёсся голос Анри:

— Пока вас не было. Хотел, чтобы мать могла спокойно ходить.

Адель медленно убрала ногу.

Я вспомнила её рассказ о том, что отец починил ступеньку после смерти Жанны.

Ничего не сказала.

Она тоже.

Но мы обе некоторое время смотрели на одну и ту же доску.

Позже младшая Адель вышла к нам.

Остановилась перед взрослой.

— Спасибо.

Та покачала головой.

— Не нужно.

— Мне нужно.

Девушка помолчала, подбирая слова.

— Я всё ещё не знаю, как с тобой разговаривать.

— Я тоже.

Это, кажется, немного её успокоило.

Она посмотрела на сумку старшей.

— Ты уедешь?

— Да.

— А ещё приедешь?

— Постараюсь.

Младшая кивнула.

Потом неожиданно шагнула вперёд и обняла её.

Они были почти одного роста.

Наша Адель сначала растерялась, затем осторожно положила руки ей на спину.

Я отвернулась к окну.

Жанна уснула после обеда.

Обычным сном в собственной кровати.

Анри сел возле неё с раскрытой книгой, но не читал. Младшая Адель попросила нас остаться до ужина.

Мы не успели ответить.

Я услышала Сергея.

Адель подняла голову.

— Мне тоже слышно.

Я заглянула в спальню.

Жанна лежала на боку, положив руку под щёку. На стуле возле кровати висел серый платок.

Анри посмотрел на нас.

— Уже?

— Нас зовут.

Он осторожно поднялся, чтобы не разбудить жену.

В коридоре пожал мне руки.

Потом обнял взрослую дочь.

— Я не знаю, как мне быть отцом вам обеим, — сказал он тихо.

Адель прижалась щекой к его плечу.

— Начни с писем.

Он кивнул.

Голос Сергея стал громче.

Я успела увидеть, как младшая Адель берёт со стола два пустых стакана.

Затем вместо старого коридора передо мной оказалось лицо мужа.

Мы вернулись вдвоём.

Леон стоял возле двери. Сергей держал меня за руку.

— Добрались? — спросил он.

Я кивнула.

Адель сидела рядом, прижав ладони к коленям.

Место между нами было пустым.

— Жанна исчезла немного раньше, — сказал Леон. — Просто остался плед.

— Она уснула дома, — ответила я.

Адель поднялась.

Сделала несколько шагов, остановилась возле окна.

Я не торопила её.

Наконец она обернулась.

— Я помню, как мама вернулась.

— Мы только что…

— Нет, Катя. Оттуда.

Она коснулась груди ладонью.

— Я несу тарелку. Открываю дверь. А она сидит на диване. Я так боюсь уронить тарелку, что почему-то сначала думаю о ней.

Адель улыбнулась сквозь слёзы.

— И ещё помню, как ты стоишь рядом со мной. С другой мной.

Сергей предложил ей сесть в кресло.

Она опустилась в него.

— Всё прежнее тоже осталось, — сказала она после долгой паузы. — Но теперь у меня есть день, когда мама вернулась домой.