Глава 26. Письмо из другой весны

Первое время после отъезда Жанны Адель по утрам спускалась к её комнате.

Останавливалась у двери, вспоминала — и шла на кухню.

Однажды я встретила её там с двумя чашками.

Она посмотрела на них и усмехнулась.

— Всё время забываю.

— Садись. Выпью с тобой.

За окном медленно падал снег. На календаре уже был январь 2049 года, но я ещё несколько раз по привычке написала в тетради прежний год.

Адель сняла с подоконника сухой лист, упавший с комнатного цветка.

— Раньше, когда я забывала, что мамы нет, потом становилось ужасно, — сказала она. — А теперь вспоминаю, что она просто дома.

Я пододвинула ей сахарницу.

Она взяла ложку и вдруг улыбнулась.

— Наверняка опять сердится на папу из-за зелёной ткани.

Мы понемногу возвращались к обычным делам.

Сергей разобрал коробки, которые простояли в кладовой с осени. Леон забрал на ремонт стул с расшатавшейся ножкой. Ася принесла фотографии с семейного праздника, и мы наконец нашли время их посмотреть.

Адель снова ходила в магазин к Лиде.

Однажды привела её к нам.

Я открыла дверь и увидела двух девушек с большим бумажным пакетом, из которого торчал край синей ткани.

— Мы ненадолго, — сказала Адель.

Они остались до вечера.

Сверху доносились голоса, шум машины, смех. Потом обе спустились на кухню с вопросом, нет ли у нас чего-нибудь поесть.

Сергей посмотрел на часы.

— А вы обедали?

Девушки переглянулись.

Он молча достал ещё две тарелки.

Лида рассказывала о покупательнице, которая трижды меняла решение насчёт длины штор. Адель слушала и вдруг вставила замечание, от которого Лида расхохоталась.

Я не сразу поняла, почему этот вечер так меня успокоил.

Потом заметила: Адель не смотрела на дверь маленькой комнаты. Не прислушивалась к шагам в коридоре. Она была занята разговором, в котором я знала далеко не всех людей.

Николя появился спустя несколько дней.

Привёз письма и небольшой свёрток.

— Жанна велела передать лично, — сказал он Адели.

Внутри лежали два аккуратно сшитых мешочка для мелочей. На одном были вышиты её инициалы, второй оставался без вышивки.

Короткая записка поясняла:

«Второй можешь отдать своей подруге. Я не знаю, как правильно написать её имя».

Адель прижала записку к губам.

Потом развернула письмо.

У Жанны уже был март 1897 года.

Она писала, что снова понемногу помогает в магазине, хотя Анри сердится, когда застаёт её возле высоких полок. Что купила неудачные яблоки и сварила из них варенье. Что новая тёплая кофта очень удобная, но соседка замучила вопросами о том, где удалось приобрести такую вещь.

В конце спрашивала, закончила ли Адель блузку.

Мать так и не увидела её готовой.

— Нужно сфотографироваться, — сказала Адель.

— Помогу, — ответила я.

Она положила письмо на стол и взялась за следующее.

От младшей.

Читала она долго.

Не потому, что письмо было большим. Просто всё время возвращалась к началу.

Я не мешала.

Николя разговаривал с Сергеем. Рассказывал о дороге, о погоде, о каких-то хлопотах Элеоноры. Наконец ушёл в маленькую комнату, услышав зов из своего времени.

Только после этого Адель подошла ко мне.

— Она хочет уехать учиться.

— Куда?

— К портнихе, у которой когда-то заказывала платья одна из маминых знакомых. В другом городе. Сначала на несколько месяцев.

Она протянула лист.

Младшая Адель писала взволнованно, перескакивая с одного на другое. У портнихи было много работы, и ей требовалась помощница. Жанна уже написала знакомой. Анри попросил сначала выяснить, где дочь будет жить и сколько всё обойдётся.

Последняя часть письма была приписана другими чернилами:

«Мама сказала, что поедет со мной в первый раз, если будет достаточно сил. А папа велел научиться считать расходы прежде, чем я стану самостоятельной. Вчера я ошиблась в сложении, и теперь он ужасно доволен собой».

Я улыбнулась.

Адель — нет.

— Ты не рада?

— Рада.

Она села рядом.

— Только я этого не помню.

Я посмотрела на неё.

— Совсем?

— Совсем. В ту весну я почти не выходила из дома без дела. Папа работал внизу, я наверху разбирала мамины вещи. Потом спускалась ему помогать.

Она указала на письмо.

— А она собирается учиться. С мамой. Они обсуждают дорогу, комнату, деньги.

Я не услышала в её голосе зависти. Скорее удивление: девушка помнила ту же лавку, ту же комнату, а собиралась прожить эту весну совсем иначе.

— Может быть, новое воспоминание ещё появится, — сказала я.

— Может быть.

Адель сложила лист, но через минуту снова развернула.

На следующий день она попросила съездить в архив.

Я не сразу согласилась.

— Что именно ты хочешь найти?

— Ту запись. Посмотреть, осталась ли она там.

— У нас есть копия.

— Копия была сделана раньше.

Она говорила спокойно. Я поняла, что решение уже обдумано.

Мы попросили проверить только известную нам запись за 1896 год. Новые даты смерти Адель искать не хотела.

— Мама сейчас живёт, — сказала она. — Мне пока достаточно знать это.

В архиве нас узнали.

Сотрудница уточнила фамилию, подняла прежний запрос и пообещала подготовить нужное дело.

Когда через несколько дней мы вернулись, на столе уже лежала раскрытая книга.

Я узнала страницу.

То же имя. Тот же адрес. Возраст — сорок лет.

Восемнадцатое ноября 1896 года.

Я несколько раз сверила сведения. Сотрудница помогла проверить соседние записи, чтобы исключить ошибку с годом.

Ошибки не было.

Адель стояла рядом и смотрела на страницу.

— Можно получить ещё одну копию? — спросила она.

На улице шёл мокрый снег.

Мы дошли до машины и некоторое время сидели, не включая двигатель.

— Я не понимаю, — сказала Адель.

— Я тоже.

— Мама вернулась. Мы были там. Я помню это дважды. А здесь всё осталось, как было.

Я посмотрела на папку у неё на коленях.

Раньше мне казалось, что однажды мы найдём правильное объяснение. Оно свяжет диван, верстак, письма, исчезновения. Разложит события по порядку.

Теперь перед нами лежала запись о смерти женщины, которая после указанной даты лечилась в больнице, спорила с дочерью из-за рукава и вернулась к мужу.

— Это не отменяет того, что мы видели, — сказала я.

Адель кивнула.

— Я знаю. Поэтому и не понимаю.

Вечером мы разложили всё на столе.

Старую копию.

Новую.

Письмо Жанны, датированное мартом 1897 года.

Письмо её младшей дочери.

Сергей прочёл обе копии и отложил.

— Мы ожидали, что запись изменится?

— Наверное, — ответила я.

— А почему?

Я хотела сказать: потому что изменились события.

Но именно этого мы и не понимали.

Изменились ли они здесь? Там? Для всех? Только для тех, кого мы встретили?

Адель провела пальцем по сгибу материнского письма.

— Если её жизнь теперь идёт иначе, почему я помню отдельные дни? Почему не помню всё?

Никто не ответил.

Мы не стали придумывать правило только ради того, чтобы стало спокойнее.

Я взяла тетрадь и записала то, что могли подтвердить.

Жанна вернулась домой шестого декабря.

Адель помнит возвращение с двух сторон.

Запись в архиве по-прежнему сообщает о смерти восемнадцатого ноября.

Пришло письмо от Жанны, написанное следующей весной.

Я остановилась.

Впервые мои записи не складывались даже в приблизительную последовательность одной жизни.

Адель забрала письма наверх.

Я осталась в библиотеке, листая старую тетрадь.

Нашла первую схему дома. Шесть комнат, девять скрытых. Рядом — мои торопливые заметки о сне, украшениях и женщине у камина.

Тогда мне казалось, что главное — узнать, кто замуровал комнаты.

Я услышала шаги Сергея.

Он поставил передо мной чашку.

— Уже поздно.

— Я только посмотрю одну запись.

Он взглянул на раскрытые передо мной три тетради.

Я закрыла их сама.

Утром Адель попросила помочь с фотографией.

Надела готовую блузку, встала возле окна. Сначала держалась слишком прямо, потом засмеялась, потому что Сергей из коридора спросил, нужно ли ему тоже переодеться.

Снимок получился хорошим.

Мы распечатали две фотографии: одну для Жанны, другую для младшей Адели.

Днём я застала её за письмом.

Она отложила ручку.

— Можно я прочитаю тебе начало?

— Конечно.

Адель подняла лист.

— «Я рада, что ты хочешь учиться. Я не знаю этой портнихи и не могу подсказать, будет ли тебе у неё хорошо. Но мне интересно, что ты выберешь».

Она посмотрела на меня.

— Раньше я всё время хотела её предупредить. Про каждую ошибку. Про людей. Про то, чего стоит бояться.

— А теперь?

Адель немного подумала.

— Теперь боюсь помешать ей рассказами о моей жизни.

Она перевернула лежавшее рядом письмо, перечитала несколько строк и снова взяла ручку.

Я вышла, чтобы не мешать.

Через некоторое время она спустилась с двумя готовыми конвертами.

— Отправим, когда будет возможность?

— Отправим.

На конверте для младшей Адели чернила ещё не совсем высохли.

Последнюю строчку я успела увидеть, прежде чем она сложила письмо:

«Расскажи мне, как пройдёт твой первый день. Этого я ещё не знаю».

Письма пролежали на столике возле дивана четыре дня.

На пятый приехал Николя.

Я услышала, как он позвал из коридора, и вышла навстречу. Он снимал перчатки, оглядываясь на закрытую дверь библиотеки.

— Добрый день. Надеюсь, я не помешал?

— Конечно нет. Проходите.

Он выглядел усталым. Под глазами залегли тени, возле виска я заметила несколько седых волос, которых прежде будто не было.

Впрочем, я давно перестала угадывать возраст наших гостей.

Николя достал из внутреннего кармана конверт.

— Анри просил передать дочери. Она дома?

— Наверху. Сейчас позову.

Я уже повернулась к лестнице, когда он добавил:

— Он волнуется, получила ли она выкройки. Я уверяю, что отдал лично, но ему хочется услышать от неё самой.

Я остановилась.

Выкройки мы получили давно. До того, как нашли больную Жанну, до больницы, до её возвращения.

— Николя, какое у вас сейчас число?

Он назвал день.

Апрель 1907 года.

— А когда вы были здесь в последний раз?

— Несколько дней назад.

Я посмотрела на конверт у него в руке.

Адель спустилась, увидела гостя и улыбнулась.

— У меня как раз письма готовы.

Николя протянул ей конверт.

— А это вам.

Она узнала почерк отца.

— Как они?

Он не сразу ответил.

— Кто?

— Папа и мама.

Улыбка исчезла с его лица.

Николя посмотрел на меня, словно я могла объяснить вопрос.

Я почувствовала, как похолодели руки.

— Вы давно видели Жанну? — спросила я.

Он осторожно положил перчатки на стол.

— Екатерина…

Адель перестала распечатывать письмо.

— С ней что-то случилось?

Николя сделал шаг к ней.

— Адель, ваша мать умерла.

Она побледнела.

Я сразу взяла её под руку.

— Когда, Николя?

Он растерянно переводил взгляд с одной на другую.

— В ноябре девяносто шестого. Вы ведь знаете.

Адель не отстранилась от меня, но выпрямилась.

— Восемнадцатого?

— Да.

Несколько секунд никто не двигался.

Потом я сказала:

— Давайте сядем. Нам нужно поговорить.

Николя слушал, не перебивая.

Мы рассказали о поездке в 1895 год. О встрече с Жанной в магазине. О её тетради. О том, как привезли её сюда, лечили, а потом отвезли домой.

На рассказе о двух Аделях он поднял голову.

— Анри видел вас обеих?

— Да, — ответила Адель.

— И вы говорите, что он приезжал сюда?

Я кивнула.

Николя помолчал.

— Несколько дней назад он расспрашивал меня, как вы здесь живёте. Что за люди вас приютили. Ему всё ещё трудно представить этот дом.

Я вспомнила Анри у нашей кухонной раковины, возле больничной кровати, на переднем сиденье машины.

Николя продолжал:

— Он говорил, что хотел бы увидеть его сам.

Адель закрыла глаза.

— Но он уже был.

— Тот Анри, которого видели мы, — тихо сказала я.

Она посмотрела на меня.

Мне самой стало не по себе от собственных слов.

Я принесла письма Жанны.

Николя узнал почерк.

Внимательно прочёл дату, затем несколько строк. Перевернул лист, посмотрел на подпись.

— Это её рука.

— Мы получили письмо недавно. Вы его привезли.

Он покачал головой.

— Нет.

— Николя, я сама открыла вам дверь.

— Я не привозил этого письма.

В его голосе не было раздражения. Он говорил уверенно, но смотрел на нас с растущей тревогой.

Адель достала мешочек с вышитыми инициалами.

— И это тоже привезли вы. Мама сшила его для меня.

Николя взял вещь, провёл пальцем по вышивке.

Потом аккуратно вернул.

— Я понимаю, что вы не шутите.

— Мы тоже понимаем, что вы не шутите, — сказала я.

Он откинулся на спинку стула.

Я увидела, как он оглядел комнату: дверь, окно, книжные полки. Будто хотел убедиться, что хотя бы здесь всё осталось на месте.

Сергей вернулся из магазина, когда мы уже второй раз сверяли даты.

Выслушал. Принёс из библиотеки нашу тетрадь.

— Давайте по одному. Николя, вы помните, как Адель встречалась с отцом у Элеоноры?

— Помню. Я привёз его.

— Жанны тогда уже не было?

— Почти одиннадцать лет.

— А о её поездке сюда вы слышите впервые?

— Впервые.

Сергей посмотрел на меня.

Это был тот Николя, которого мы знали прежде.

Тот, кто помогал разыскивать Луизу. Кто принёс шкатулку Жанны из дома овдовевшего Анри. Кто видел встречу отца с дочерью, пропавшей в 1902 году.

Я узнавала каждый эпизод.

И точно так же помнила другого Николя, который разговаривал с живой Жанной и передавал её письма.

— Возможно, мы ошиблись не в дате, — сказала я.

Все посмотрели на меня.

— Мы всё время спрашивали, когда попали. Может быть, этого вопроса недостаточно.

Николя медленно кивнул.

— Вы думаете, это разные дома?

— С виду один. Я не знаю, как их различить. Но у людей, которых мы там встречаем, уже не одна и та же история.

Адель держала на коленях мешочек матери.

— Поэтому запись осталась в архиве?

— Возможно.

Мне хотелось произнести это твёрже. Но мы только начинали понимать, какие вопросы вообще нужно задавать.

Николя попросил посмотреть старую запись.

Я принесла копию.

Он прочёл её и задержался взглядом на имени.

— Я помню те дни, — сказал он. — Элеонора ездила к Мерсье. Возвращалась поздно. Однажды привезла Адель к нам, потому что Анри нужно было заняться похоронами.

Адель смотрела на него.

— Я помню эту ночь.

Николя повернулся к ней.

Она кивнула.

— Спала в комнате возле лестницы. Элеонора принесла ещё одно одеяло, хотя мне не было холодно. Я просто дрожала.

Он медленно выдохнул.

Впервые за весь разговор они нашли воспоминание, которое полностью совпало.

Адель сжала мешочек.

— Но я также помню, как мама вернулась шестого декабря. Стою с тарелкой в руках и вижу её на диване.

Николя молчал.

Потом спросил:

— А там, где она вернулась, вы остались?

— Младшая — да. Я вернулась сюда.

Он посмотрел на меня, затем на Сергея.

— Тогда, может быть, и я приехал сюда оттуда, где она не вернулась.

Никто не ответил сразу.

За окном хлопнула калитка. Пришёл почтальон, опустил что-то в ящик и направился к соседнему дому.

Я смотрела ему вслед и думала о том, как просто выглядит доставка письма, когда известно, кому и куда его нести.

Адель попросила оставить её ненадолго.

Ушла наверх с письмом отца.

Николя проводил её взглядом.

— Я не хотел причинить ей боль.

— Вы ничего не сделали, — сказала я.

Он некоторое время сидел молча.

Потом спросил:

— А я смогу вернуться к Элеоноре?

Этого вопроса я ждала.

И всё равно не знала, как ответить так, чтобы не обещать лишнего.

Сергей придвинул к нему стул.

— Кто остался возле вас?

— Она.

— Она знает, что нужно позвать?

Николя кивнул.

— Мы так уже делали. Я приезжал сюда несколько раз.

— Тогда будем ждать её голоса.

Николя посмотрел на дверь маленькой комнаты.

Я не стала предлагать ему снова лечь на диван и пытаться что-нибудь проверить. Он хотел домой. Сейчас этого было достаточно.

Адель вернулась с новым конвертом.

— Передайте папе, пожалуйста.

Николя поднялся.

— Конечно.

Она протянула письмо и задержала его в руках ещё на мгновение.

— Тому папе, который дал вам конверт для меня.

Он понял.

— Ему.

Письма для Жанны и младшей Адели остались на столике.

Наша Адель посмотрела на них, потом сказала:

— В своём письме папа спрашивает, не холодно ли в моей комнате. И хватает ли мне денег на еду.

Голос у неё дрогнул.

— Я так долго думала, что он уже всё это видел.

Я подошла ближе.

— Что ты ему ответила?

— Рассказала про комнату. Про работу. Что у меня есть друзья.

Она вытерла щёку.

— И что хочу снова с ним увидеться.

Элеонора позвала Николя ближе к вечеру.

Он сразу поднял голову.

Потом посмотрел на нас.

— Это она.

Сергей встал рядом, хотя мы знали, что удержать или помочь руками здесь вряд ли получится.

Николя проверил карман с письмом.

— Если я приеду снова…

Он замолчал.

— Расскажете, откуда приехали, — сказала я. — Мы тоже расскажем, что произошло у нас. Не будем считать, что и так всё знаем.

Николя кивнул.

Через несколько секунд его не стало.

На столе остались перчатки.

Я взяла их и положила рядом с письмами, которые он не увёз.

Вечером Адель помогала мне убирать посуду.

Долго молчала, потом спросила:

— Там, где мама умерла, всё по-прежнему было?

— Судя по тому, что он рассказал, да.

Она поставила тарелку.

— Значит, мы не сделали так, чтобы этого никогда не случалось.

Я покачала головой.

Адель посмотрела в окно.

— Но мама, которую мы привезли сюда, живёт.

— Да.

Она постояла ещё немного и взяла следующую тарелку.

Позже я нашла её в библиотеке.

Перед ней лежало письмо младшей Адели — о поездке учиться, о комнате в другом городе, о матери, которая собиралась проводить дочь.

Адель перечитывала его без прежней растерянности.

— Я всё пыталась вспомнить её жизнь, — сказала она. — Как будто она должна была целиком стать моей.

Она осторожно сложила лист.

— А она ведь сама мне напишет. Когда захочет.

Я села рядом.

На столе лежали два письма от одного отца, который помнил разные встречи с дочерью. Письмо живой матери. Копия записи о её смерти.

Адель положила их в отдельные конверты.

На одном написала: «Папа, которого я встретила в 1907 году».

На другом: «Мама и папа после возвращения».

Потом придвинула чистый лист и вывела:

«Я получила твоё письмо. Расскажи, как у тебя сейчас дома».