Глава 9

* * *

ВАСИЛИСА

Спускаясь с чердака, я почувствовала, как у меня подгибаются колени. И дело было не только во встрече с призраком-затворницей. Мой желудок, до поры до времени вежливо молчавший, вдруг напомнил о себе громким и недвусмысленным урчанием.

— Следующий пункт — северная кладовка, — объявил Батискаф, уже направляясь вниз по лестнице. — Но сначала заскочим на кухню. Чтобы войти во владения Гаспара, нужен пропуск.

Мы зашли на кухню, и меня тут же окутало благоухание, от которого закружилась голова.

Марта, стоя прямо на печи, что-то помешивала в крохотном котелке (но я уже знала, что потом он увеличится до огромных размеров).

Из котелка тянуло ароматными травами и чем-то грибным. А из недр самой печи исходил божественный запах свежей выпечки — сладкий, сдобный, с ноткой ванили и корицы.

Я чуть не расплакалась от голода и внезапно нахлынувшего уюта.

— А где Акакий? — спросила я, озираясь. Его костяной фигуры на привычном месте у печи не наблюдалось.

— Ушёл в сад, — буркнула Марта, не отрываясь от своего варева. — Говорит, воздух сегодня какой-то непоэтичный. Вот, возьми, это для Гаспара, — она кивнула на стол, где стояла небольшая глиняная миска.

Я налила в неё томатный сок из привезённой пачки, с тоской посмотрела на котелок, в котором пока ещё варился обед, и последовала за Батискафом, который уже нетерпеливо подёргивал хвостом у двери.

Северная кладовка оказалась именно тем местом, куда, судя по всему, столетиями сваливали всё, что было жалко выбросить, но уже невозможно использовать.

Сломанные стулья с тремя ножками, какие-то ржавые железяки неясного назначения, пустые банки, бутылки, горы коробок.

Воздух здесь был густым и спёртым, пахнущим пылью, затхлостью и чем-то ещё… едким, будто кто-то основательно здесь обделался.

Единственная лампочка под потолком мерцала, как предсмертная агония светляка, отбрасывая прыгающие тени на груды хлама.

Полезного здесь не было ровным счётом ничего.

— И где твой Гаспар? — спросила я, морщась от едкого амбре.

— Не мой он, — проворчал кот с отвращением. — Гас! Гаспа-а-а-ар!

В ответ нам была тишина.

— Выходи, подлый трус! — рявкнул котейка.

И снова тишина, нарушаемая лишь треском лампочки.

Но вдруг прямо у меня за спиной раздался звук, тонкий, но пронзительный, словно кто-то провёл металлом по стеклу. А за ним раздался мужской голос. Голос, в котором клокотали страсти, обиды и вся мировая скорбь, пропущенные через усилитель и искажённые до ультразвуковых частот.

— О, скольких унижений претерпел я, дабы сей миг настал! Явился ли ты, о, мой палач, дабы усугубить мои муки, или же ты спаситель мой, и ниспослан небесами, дабы стать прощением моим?

Я аж подпрыгнула на месте, едва не выронив миску с соком. Звук был настолько резким и неприятным, что захотелось зажать уши.

Батискаф зашипел, вздыбив шерсть, и проревел, заглушая этот аудио-кошмар:

— Дурья твоя башка, Гаспар! Ты оглушить нас решил! Говори нормально! Перед тобой ХОЗЯЙКА!

И тут я почувствовала, как на моё плечо опустилось что-то маленькое, тёплое и… пушистое. Очень осторожно, почти невесомо.

— Ну, здравствуй… — сказал тот же голос, но теперь он звучал нормально, даже приятно, баритон с лёгкой, томной хрипотцой.

Я медленно, очень медленно повернула голову. И подумала, что, видимо, желание кричать и чувство ужаса будет сопровождать каждое моё новое знакомство в этом доме.

На моём плече сидела летучая мышь.

Но какая!

Шёрстка у мыши была ухоженного дымчато-серебристого оттенка, большие уши изящно заострены, а на мордочке, несмотря на всю жуткую звериную специфику, читалось выражение умудрённой, слегка усталой меланхолии.

В крошечных глазах-бусинках горел интеллект и, как мне показалось, нескончаемая драма.

Я сглотнула и прошептала:

— И вам… э-э-э… здрасте…

— Гаспар, к вашим услугам, сударыня, — вежливо кивнул он головой. Его взгляд упал на миску в моих руках, и в глазах вспыхнул неподдельный интерес. — А я, если не ошибаюсь, вижу долгожданный нектар? Тот самый, что усмиряет жар в крови и просветляет разум?

— Кхм… томатный сок? — уточнила я, протягивая миску.

— Именно так простецы называют сей божественный эликсир, — с достоинством согласился Гаспар, ловко спустившись с моего плеча на край миски и принявшись пить крошечными, но удивительно аккуратными глотками.

— Он всегда такой? — тихо спросила я у Батискафа.

Кот, уже успокоившийся, фыркнул:

— Обычно просто ворчит. И пакостит. Этот запах его рук дело. Утверждает, что это «парфюм затворничества».

— Это аромат несвободы! — поправил его Гаспар, не отрываясь от сока. — Аромат тлена, что пожирает надежду!

Он закончил пить, довольно быстро вылакал всю миску, обтёр мордочку лапкой и взглянул на меня с новым интересом.

— Итак, вы та самая, кому суждено вырвать сей приют из цепких лап забвения? Ваше имя?

— Похоже на то… Василиса я… — ответила летучей мыши, глядя на окружающий нас апокалиптический беспорядок. — Гаспар, мне кажется, нам нужно обсудить вопрос вентиляции. И, возможно, принести сюда несколько десятков мусорных пакетов.

Он тяжело вздохнул, и в этой грусти было столько театральности, что позавидовал бы любой актер.

— Увы, сударыня. Порядок — это враг вдохновения. Но для вас… я, пожалуй, готов поразмыслить над этим предложением. После второй миски нектара.

Я посмотрела на Батискафа, который уже вылизывал лапу с видом того, кто выполнил свой долг. Потом на Гаспара, снова погружавшегося в созерцание собственной трагической судьбы. Поняла, что мне надо поесть. На переговоры я сейчас не готова.

Мы покинули кладовку, оставив Гаспара наедине с его «ароматом затворничества» и драматическими монологами.

На кухне нас встретило благоухание, от которого у меня закружилась голова, и предательски заурчал живот.

Марта с важным видом помешивала в котелке суп, пахнущий грибами, мясом и травами, а из печи доносился божественный запах горячей выпечки.

— Ну что, познакомились? — бросила она нам, не отрываясь от своего занятия.

— Можно сказать и так, — пробормотала я, с тоской глядя на котелок. — Марта, а можно узнать, как скоро будет обед? Ужас просто, как есть хочется.

Домовая на мгновение замерла, затем её морщинистое лицо расплылось в улыбке.

— Уже почти всё! Как раз Акакий вернётся. Придёт свои кости у печки греть.

И, правда, скелет после её слов сразу вошёл на кухню.

Увидев меня, он меланхолично скрипнул:

— Холодно сегодня… Сквозняки отовсюду…

И сел на своё привычное место. Начал греть костяные руки у огня.

— Зато сейчас согреешься супом, — сказала я, чувствуя, как на меня накатывает странная, почти семейная теплота, несмотря на всю абсурдность ситуации. — И… э-э-э… Гаспара позовём?

— Не надо… — проворчал Батискаф, но я уже возвращалась в кладовку.

— Гаспар, пообедаешь с нами?

Летучая мышь, устроившаяся на моём плече, издала нечто среднее между фырканьем и вздохом.

— Питаться в обществе? Сие есть удел простых смертных. Но… раз уж вы настаиваете, сударыня, я не стану противиться воле Хозяйки.

Батискаф выглядел недовольным.

Обед вышел сюрреалистичным и на удивление уютным.

Мы уселись за огромный стол: я, кот, которому налили сметаны и он сразу подобрел, скелет, который вдыхал аромат супа и приговаривал, что он «впитывает энергетическую сущность пищи», и летучая мышь, с аристократическими манерами прихлёбывавшая томатный сок из своей личной крошечной миски.

Как же вкусно пахло от супа.

Это был дух осени, дикости и домашнего очага. Его основа глубочайший, наваристый бульон, который томился бы часами, но с магией домовой был сварен довольно быстро.

В его аромат и вкус вплетались землистые ноты свежесобранных лесных грибов опят и смолистая свежесть соснового тимьяна.

Зачерпнула ложкой суп, отправила в рот и почувствовала… Ммм… Кусок нежного мяса таял во рту. Грибы, упругие отдали бульону свой лесной дух. Лук растворился в кремовой нежности. Каждая ложка — это текстурная симфония: наваристый бульон, сочное мясо, вкусные опята. Это еда, которая согревала изнутри, наполняя животным, первобытным комфортом.

А потом была выпечка. Только что из печи. Я ещё никогда не хмелела и не пьянела от хлебного аромата. Это было истинное волшебство!

Корочка булочки хрустящая, золотисто-коричневая, с трещинкой, из которой тянулся тонкий пар. Но внутри… Внутри нежная, пористая мякоть, воздушная и сладкая, и ягоды вишни.

Откуда?

Марта на мой вопрос лишь подмигнула.

У неё свои секреты. И запасы.

Хруст. Тепло. Сладкая кислинка.

А ещё чай…

Мне кажется, я никогда так вкусно не обедала. Похвалила домовую, она расплылась в улыбке от удовольствия. И нет-нет, но мне показалось, что она вдруг стала чуть моложе?

Домовушка суетилась, улыбалась на похвалу и беззлобно ворчала на Батискафа, что он слишком громко чавкает.

И в этой нелепой, тёплой кутерьме я вдруг поймала себя на мысли, что впервые за долгое время чувствую себя… на своём месте.

— Ну что, — сказала я, когда последняя ложка супа была съедена (или, в случае Акакия, энергетически усвоена) и от выпечки не осталось ни крошки. — Пора приниматься за дела. Обещала же я начать с твоей комнаты, — кивнула я Батискафу.

Кот тут же оживился, его хвост взметнулся вверх.

— Наконец-то! Ты всё запомнила?

— Я всё помню, — улыбнулась я. — А для тебя, Гаспар, я тоже место выделим. Только давай не в кладовке, а в нормальном помещении.

Но он упёрся. Он уселся на спинку стула, приняв драматическую позу.

— Нет! — провозгласил мышь, и его тонкий голос задрожал от надрыва. — Я не покину своего убежища! Ни за что! Пусть никто не вздумает мой дом трогать!

— Но там же невозможно дышать! — попыталась я возразить. — И там один хлам!

— Каждая вещица там — это частица меня! — парировал Гаспар, прижимая лапки к груди. — Пыльные газеты — летописи моих разочарований! Сломанная табуретка — символ пошатнувшихся надежд! А пустой пузырёк из-под… э-э-э… неважно — это память о былой радости! Это не хлам, сударыня! Это всё моя боль, моя надежда и моя любовь!

Я ничего не поняла. Совершенно. Какая связь между сломанным стулом и любовью, я не могла даже представить. Но глядя на его искренне возмущённую мордочку, поняла, что сейчас сил спорить с ещё одной эксцентричной личностью, у меня пока нет. Я сдалась.

— Ладно, ладно, — подняла я руки в знак капитуляции. — Твой дом — твоя крепость. Но вентиляцию я туда всё же проведу. Это не обсуждается.

Гаспар тяжело вздохнул, словно я потребовала от него отрубить себе крыло.

— Что ж… Если на то воля Хозяйки… Я потерплю… присутствие вентиляции.

Батискаф, наблюдавший за этой сценой, фыркнул:

— Какой же ты дурак. Пошли, Василиса, мои апартаменты будешь отмывать. Я буду следить, чтобы ты всё-всё очистила… Я же не мышь летучая, которая живёт в грязи.

Я кивнула и усмехнулась. Гаспар же состроил ещё более жуткую рожицу в сторону Батискафа.

Запах еды, тепло печи и даже это безумное общество сделали своё дело.

Я устала, была слегка ошарашена, но чертовски… жива.

И у меня был план. Сначала надо сотворить Батискафу его кошачий рай, а то он мне жизни тут не даст. Потом — генеральная уборка всего остального. А там, глядишь, и вообще жизнь заиграет всеми красками…