Глава 22

Когда впервые увидела этот дом, он показался мне пристанищем надежды и последним приютом тепла. При этом возвышался над охваченной бедой земле мрачным, обшарпанным серым изваянием… Стены источали холод и сырость, крыльцо скрипело, в окнах завывал сквозняк. Лишь за стёклами язычками свечи мерцала жизнь. Жизнь в глазах маленьких детей, что отыскали в этих ледяных стенах защиту. Не зная, что на самом деле защитой и домом являлись друг для друга и справились лишь благодаря этому.

И меня они спасли, если быть честной. И Рейна…

То есть, не будь детей и его, как бы сложилась моя судьба? Кто знает, может тогда и мой целительский дар и иномирное происхождение не уберегли бы меня от остатков проклятия, что убивало всех взрослых в округе.

Ведь когда есть ради чего бороться, справиться человек может с чем угодно.

И я справилась.

И вокруг всё переменилось…

Я вышла из экипажа. Опасаясь (почему-то, действительно опасаясь этого) что буду выглядеть как-то инородно в своей новой одежде: длинном синем платье и меховой лёгкой накидкой на плечах, с прозрачными, холодными украшениями на шее и руках, среди сиротского старого приюта. Среди заросшего, всё ещё до конца не расцветшего сада, разбитых дорог, тревожащихся обо всём на свете людей в лохмотьях.

Да, я опасалась… Но при этом ожидала встречи с этим местом, как ожидают встречи с домом детства, с добрым другом (который наверняка не осудит за перемены с тобой!), с чем-то до боли родным и трогательным.

А на деле я вышла в знакомый, и всё же новый мир.

И сердце в груди затрепетало так, что мне потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя и перевести дух.

Дом… наш Дом изменился.

Крыльцо больше не скрипело под ногами – его починили уже давно. Окна не пропускали ветер, а в них, за стёклами, горел не тусклый свет свечей, а яркое солнце (конечно же, оно лишь отражалось, но для меня – вполне себе горело за ними!), наполняющие комнаты золотистым теплом. Даже стены, некогда серые и облупленные, теперь были выкрашены в мягкий бежевый цвет, а по углам вились тонкие побеги плюща, словно сама природа решила облагородить это место.

И дети…

Сначала они замерли, увидев меня. Несколько мгновений они просто смотрели, будто не веря, что это действительно я, застыв на крыльце и выглядывая из-за двери. А затем ручейком хлынули по ступеням, ко мне в объятия.

– Марьяна? – прошептала Софи, первая опомнившись, обнимая меня за шею.

– Мама! – вскрикнул Милах и бросился ко мне, забыв всякую осторожность, конечно же, едва не упав носом в песок. – Марьяна вернулась!

Тут и остальные окончательно оттаяли.

Меня окружили, засыпали вопросами, смехом, восклицаниями.

– Ты вернулась!

– Мы так скучали!

– Ты теперь наша правительница?

Я смеялась, гладя кудрявые и прямые, светлые и тёмные волосы, отвечая на все их вопросы, чувствуя, как щемящая теплота разливается в груди.

– Да, видимо, всё так, – улыбнулась я, ловя взгляд Рейна, который стоял чуть поодаль, наблюдая за этой сценой с мягким теплом в настороженном взгляде (следил, похоже, чтобы никто меня ненароком не толкнул).

– А как нам теперь тебя называть? – нахмурился наш рыжеволосый Ива.

– Просто Марьяной. Как захотите, – ответила я серьёзно. – Для вас ничего не изменилось и не изменится, даю слово.

Их глаза, особенно малышей, засветились ещё ярче.

И пока Рейн разговаривал со старшими ребятами, я обошла Дом, заглядывая в каждую комнату, удивляясь переменам.

Кухня теперь была просторной и светлой, с новой печью. В столовой напротив прибавилось вещей и мебели, появился дубовый чистый стол со скатертью, за которым помещались все. В кладовых отныне не валялись в беспорядке мешки с остатками круп и муки – теперь всё аккуратно расставлено по полкам, в деревянных коробках, глиняных горшочках и сундуках.

– Это Ася следила за порядком, – пояснила Софи, идя рядом со мной. – После того как ты уехала, она взяла на себя заботу о младших и о доме.

– Ася? – впрочем, я не удивилась.

– Да, – кивнула Софи, гордясь за свою младшую подругу. – Она сказала, что если ты доверяешь ей детей, то и с Домом она справится.

Я улыбнулась. Казалось, ещё вчера Ася была той самой бойкой и воинствующей девчонкой, шумной и звонкой, за которой хвостом ходила малышня, но которая сама нуждалась в заботе. А теперь… Совсем взрослая. А ведь дело даже не в прошедшем времени.

– А что с Гейлом? – спросила я, вспомнив нашего жреца.

Софи замялась.

– Он… Хм, Гейл всё спешил уйти в выделенные ему владения, но сердился на тебя, или делал вид, что сердится, мол, не может бросить Дом, пока ты не вернёшься, – начала она рассказ, улыбаясь, смущаясь за Гейла, будто не он, а она сама вела себя так по детски, но трогательно. Но вдруг прервалась, услышав голоса из-за угла коридора.

Я прислушалась.

– ... и тогда я сказала: «Если не сироты, то в Доме могут жить одинокие старые люди или те, кому требуется помощь», – звучал девичий голос.

– Это Ася? – удивилась я.

Софи кивнула, и я, не сдержав любопытства, тихонько шагнула в сторону говорящих.

Ася стояла рядом с Гейлом у окна холла, оживлённо жестикулируя.

– Я не собираюсь бросать Дом, – продолжала она. – Хочу, чтобы он и дальше был приютом. Если, конечно… – девочка запнулась, взглянув на Гейла с намёком.

– Если, что? – спросил он, скрестив руки на груди.

– Если ты не против быть нашим хранителем. Ну, или как это назвать? – задумчиво прищурилась она. – Ты ведь жрец, пусть и далеко собираешься жить, а мог бы и здесь оставить для себя местечко. Я бы всем говорила, что мы под защитой колдуна-жреца, которого держит под крылом своим богиня Иттар. Ну, как?

Гейл задумался, потом вдруг улыбнулся – по-настоящему, без привычной колдовской загадочности или упрямой колкости.

– Я не против.

Ася рассмеялась, пару раз покружившись на пятках, и в этот момент я поняла – Дом в хороших руках.

Так странно было наблюдать со стороны, как дети начинают жить самостоятельно… Действительно жить, а не выживать.

***

Вечером, когда все уже разошлись по комнатам, а Рейн ушёл обсуждать дела с Ивой и другими старшими, я сидела у камина в читальной комнате, слушая потрескивание дров и думая о том, как странно и волшебно всё сложилось.

– Мама?

Я обернулась. В дверях стоял Милах, в руках у него была небольшая кукла, сшитая из лоскутков.

– Это тебе, – прошептал он, протягивая её. – Куколка-оберег. Моя первая мама вспомнила, как такие шить… Но больше, к сожалению, ничего не вспомнила другого.

Я взяла куклу, чувствуя, как к горлу подступает комок.

– Спасибо, зайка.

Он прижался ко мне, и я обняла его, гладя по мягким золотистым волосам.

– Ты вернёшься к нам? – тихо спросил он.

Я закрыла глаза.

– Я ведь уже здесь. Я всегда буду возвращаться.

Потому что это мой дом.

Потому что это – моя семья.

Потому что здесь – моё сердце.