Глава 25
Проглядывая сквозь тучи, низкое пологое солнце, самый великий художник, разрисовало небосклон розово-оранжевыми мазками. От мягкого теплого света снег моментально приобрел синий отлив. Черными статуями застыли кусты, и даже засохшие по осени травинки, словно нарисованные пером, темнели в закатном мареве. Деревья, облепленные снежком, будто укрытые пуховыми платками, походили на невест, кивающих Гаранину в такт ветру.
— Сам себе я господин, — пропел ветер в ушах. — Проживу всю жизнь один!
Арсений отмахнулся от дурацких мыслей, но в голове следом прозвучало:
— И куда на мир не глядь, для меня найдется бл.дь!
Он расхохотался во весь голос, останавливая вездеход, а потом пробормотал себе под нос:
— Никогда сроду стихи не сочинял! А тут накрыло.
А потом оглянулся по сторонам, в зареве уходящего солнца берега и лес показались незнакомыми, и воскликнул не сдержавшись:
— Куда я заехал, твою мать!
По очертаниям берега и солнцу Гаранину удалось сориентироваться. До Лебяжьего оставалось всего ничего.
«Заскочу к бабе Клаве, куплю творога для Олеськи», — решил он, в глубине души ругая себя, что психанул и помчался невесть куда в сумерках. Он оставил Ямаху около дома и, убрав тонкие, одинаково поструганные бревнышки, загораживающие вход, подошел к двери и постучал в окно.
— Есть кто живой?
Маринкина бабка выглянула из-за занавески и затопотала в сенях, открывая ему дверь.
— Тебя, Сенечка, мне сам бог послал, — запричитала жалостливо.
— Что случилось, бабКлава? — добродушно осведомился он, глядя в морщинистое лицо и отмечая беспокойство в глазах и поджатые синюшные губы. — Чем помочь?
— Да вот не знаю я, — пожала плечами бабка и принялась хлопотать у печки. Арсений уселся за стол и приготовился ждать. Баба Клава просто так глупости молотить не станет. Если уж обмолвилась о помощи, значит, что-то стряслось. Знать бы что!
Но торопить старуху не имело смысла. Пока сама шестеренками в голове не прокрутит, пока не решит, с какого боку зайти, ничего не скажет. А настаивать или выпытывать толку нет. Рассердится и выгонит своенравная Яга.
Бабка поставила на стол конфеты в старой вазочке, чайник и пакетики с чаем, а потом принесла и сунула под нос Арсению тарелку с большой ватрушкой.
— Шанежки третьего дня пекла, не побрезгуй, — прошелестела одними губами и уселась напротив, чтобы любоваться, как ест большой и сильный мужчина.
Гаранин, понимая, что, вполне возможно, Клавдия Митрофановна отдала ему последнюю шаньгу, отказываться не стал. Обидится старая, потом еще прощения вымаливать. Хватит и ляльки, невесть за что одарившей его сердитым взглядом и отвернувшейся к стене.
«Что нашло?»- мысленно поинтересовался Арсений и, отмахнувшись от грустных думок, пристально глянул на бабу Клаву.
— Так что случилось, Клавдия Митрофановна?
— А случилось, — прошамкала старуха и снова уставилась на него немигающим взглядом. А после, вздохнув, зашептала заговорщицки: — Ты это… Сеня… Тут Павка днем прибегал, говорит, Генка с Петькой совсем умом тронулись. Вроде напились Надиной наливки и с ума сошли. Уверяли его, что леший в тебя вселился и теперь ты повсюду.
— Что? — не понял Гаранин. — Что за чушь?
— Вот и я о том же, — вздохнула баба Клава. — Генка с Петькой сегодня к новым туристам заходили, так один из них прям копия ты. А Павка говорит, что ты с этими нахалами, что Демьянкину хату самовольно отперли, не знаком.
— Нет, — отмахнулся Арсений. — А зачем наши придурки к пришлым сунулись? Водка закончилась?
— А вот не знаю, — хмыкнула старуха. — Люба в Крушинино сестре звонила, так та тебя в это же время около Андрюшкиных ворот видела. А Генка с Петькой уверяют, что беседовали с тобой в
Демьянкиной хате.
— Я и был в Крушинино, — пробормотал Гаранин. — Со Светой и Олеськой. Спроси свою правнучку, она не соврет.
— Да ясное дело, — махнула высушенной рукой бабка. — Только не пойму, что происходит, Сеня. В нечистую силу я не верю. Генке с Петькой мало ли что примерещится по пьяни. А вот зачем они к туристам этим заходили, ума не приложу.
— Я разберусь, баба Клава, — заверил Гаранин. — Не беспокойся, ради бога. Зайду сейчас к пришлым и разузнаю, зачем к ним наши приходили.
Арсений, посчитав проблему решенной, откусил большой кусок шаньги и принялся яростно пережевывать.
«Странное дело, — хмыкнул он про себя. — Своего родного брата я назвал «пришлым», а местных придурков, не имеющих ко мне никакого отношения, «нашими». Что же это у меня с башкой делается?» Попив чаю и схомячив шаньгу, Арсений взял небольшой пакет с творогом, приготовленный специально для Олеськи, и направился к выходу.
— Спасибо, баба Клава, — пробормотал он, доставая из кармана пятихатку.
Старуха поморщилась, но деньги взяла, памятуя давний уговор. Еще при жизни Марины возник конфликт между Клавдией и ее младшей внучкой. Олесе требовался творог, но Марина не всегда за ним поспевала, иногда баба Клава умудрялась продать. И Гаранин принял решение творог у старухи покупать.
— У нее дохода только мизерная пенсия и копеечка с продажи молочки, — объяснил он тогда Марине. — Никто из вас ей не помогает. Тем более что молоко и сливки она передает для Олеськи бесплатно.
— Как же, — усмехнулась Марина. — Ей поможешь. Она помощи не примет, денег тоже.
— У меня возьмет, — скривился Арсений. — Я ей чужой.
С тех пор так и повелось. А теперь уж тем более, сам бог велел.
— Давай я и за сливки заплачу, — предложил Гаранин, ставя в холщовую сумку пластмассовую бутылку.
— Нашелся богатей, — отмахнулась бабка. — Олесеньку целуй. Как подумаю, что увезет ее Света, так слезы наворачиваются. Одно успокаивает, ты рядом будешь…
Арсений кивнул, но разубеждать старуху не стал.
«Рядом не рядом, какая разница! — пробубнил он, заводя двигатель. — Хватит с меня жен. Один раз обзавелся — и достаточно. Пусть теперь Севочка разгребает!
Из окна кухни Света зачарованно смотрела, как из кромешной тьмы вынырнул яркий луч и понесся к дому, освещая округу. Гаранин. Вот он заехал во двор, остановил Ямаху. В огнях фар Света заметила, что легкое раздражение, накатившее на Арсения днем, сменилось злостью. Насупленный строгий вид и стиснутые зубы говорили, что к Джину лучше не подходить. Чревато.
Она отошла от окна и, глянув на Севу, допивающего чай из большой красной чашки, осведомилась:
— Может, еще чайку?
— Нет, — мотнул головой Сева.
В этот момент распахнулась дверь, и в кухню ввалился Гаранин. Цепким злым взглядом оценил обстановку и заметил ехидно:
— У нас тут что, чайхана открылась?
— Мы собирались поговорить, — не отводя взгляда, заметил Сева. Он скосил глаза на конверт, где с обратной стороны Олеська рисовала цветы, и бросил тихо: — Но полагаю, разговор не состоится. Письмо ты не читал.
— И не собираюсь, — рыкнул Сеня, передавая Света сумку с молоком и творогом. Он стянул ботинки, кинул в сторону куртку и только потом, усевшись напротив брата, заявил сердито:
— Отчего же не поговорить с хорошим человеком. Обязательно!
Света раздраженно глянула на обоих братьев и, забрав Олесю, покинула кухню.
— А письмо читать ты собираешься?
— Нет, — мотнул головой Сеня, рассердившись, хотя сам не мог понять, чем его так расстроил уход Светы. — Я и так знаю, что там написано, а у меня еще старая лапша с ушей не обсыпалась. Я в этом спектакле не участвую, — И, глядя на расстроенное лицо брата, усмехнулся криво. — Могу позволить. Меня ваша трогательная история любви не касается. Да и отцу моим мнением подтереться…
— Тогда о чем говорить, — горько протянул Сева. — Толку…
— А я тебе сейчас объясню, в чем толк, Севочка! — рыкнул Арсений. — Отцу передай, что мне ваша любовь-морковь по барабану. А вот ты мне лучше объясни, с кем сегодня беседовал задушевно?
— Мужики какие-то приходили. Хотели познакомиться с человеком, набившим тебе морду.
— Это все?
— Нет.
— Мне из тебя клещами вытягивать или сразу в глаз дать?
— Да я тебя так отделаю…
— Зачем к тебе приходили местные?
— Да чушь какая-то! Стали буровить про икону и какого-то покупателя, а потом убежали.
— Ясно, — кивнул Арсений и добавил глухо:- А сразу почему не сообщил?
— Так не думал, что это важно, — отмахнулся Всеволод. — Какая-то пьянь, мало ли что им привиделось…
— В том-то и дело, что они, вероятно, хотели тебя взять в сообщники. Тогда ясно стало б, кто за ними стоит. To, что они икону из церкви хотят украсть, я давно подозреваю, а вот кто заказчик, понятия не имею.
— Установи сигнализацию…
— Давно поставил. Но угадай, куда сигнал приходит?
Сева уставился на брата, мысленно прикидывая, что оповещение получить и быстро на него среагировать может только Арсений.
— То-то же, — хмуро рыкнул Сеня. — Если я в сортире на пять минут задержусь, при определенной сноровке икону можно запросто умыкнуть.
— Что предпринять собираешься? — поинтересовался Сева. — Можем помочь, — и добавил поспешно: — Это к письму не имеет никакого отношения. Все-таки мы братья и терять тебя я не желаю.
— Да ничего со мной не случится, — поморщился Арсений. — Мужики эти, ты сам заметил, хлюпики.
— Они могут взять заложников, — передернул плечами Сева. — Ребенка или Свету.
— Свету им так просто не захватить. Она у меня боевая, — гордо заметил Арсений, — с тобой, конечно, не справится, а вот Генке с Петькой запросто накостыляет. А вот Олеська их знает с раннего детства и не боится.
— Значит, нужно вывести на чистую воду и сдать в полицию…
— Наш участковый Назаров обитает в Крушинино. Даже если я смогу доказать, что придурки нацелились на икону, то как я их туда доставлю? Или заранее написать заявление «считаю своим долгом предупредить»?
— Давай договоримся, — предложил Сева, вновь обретя надежду, — я придумаю план, как вывести субчиков на чистую воду, а ты прочтешь письмо и дашь Полине ответ. Время пока есть.
— Севка, — горестно всплеснул руками Арсений, — ну к чему эта обязаловка? Живешь ты с Полькой и наслаждайся! Ко мне это какое имеет отношение? Я отсюда никуда уезжать не собираюсь. Тем более в Москву. Вас в гости тоже не жду, но и зла не держу. Индифферентно мне, братик. Что касается папы… Так ты сам его знаешь. Упрется рогами, хрен сдвинешь. А если еще Анечка напоет, то, атакуй не атакуй, все равно получишь…шайбу.
— Ты не понимаешь… Полина ждет ребенка и просит о малом… Ты должен…
— Это ты не понимаешь, — пробурчал Арсений, — тебе положено скакать вокруг жены, будто до нее никто еще на этой планете детей не вынашивал. А я ничего не должен. На словах успокой — и ладушки. Папе я сам позвоню.
— Ладно, — пробормотал Сева. — Я тут пробуду с неделю, ты все-таки письмо прочти.
Джину хотелось заорать на брата. Треснуть. Вбить в дурную башку элементарные вещи. Но пришлось сдержаться. На кухню вышла Света.
— Голова болит, — пожаловалась она.
— Давай полечу, — хмыкнул Арсений и осведомился невинно: — Олеська уснула?
— Тебе совсем мозги запорошило? — рассердилась Света, негодуя, что постельные дела он обсуждает при брате.
— Я не это имел в виду, — пошел на попятный Джин. — Тут Генка с Петькой что-то затевают, нужно девочку предупредить, чтобы близко к ним не подходила.
— Что они могут затевать? — устало вздохнула Света, опять доставая из аптечки обезболивающее. Сунула в рот большую зеленую таблетку, запила водой.
Арсений не отрываясь смотрел на тонкую шею, на высокую грудь, проглядывающую сквозь майку и не нуждающуюся в бюстгальтере или пуш-апах.
— Сеня, — окликнула его Света, выводя из легкого транса. — Какая проблема с местными?
— Да вот, думаем, — пробурчал Сева и принялся рассказывать об утренних визитерах.
— Хотим их как-то спровоцировать, — бросил Арсений. — А то придется жить в постоянной тревоге о тебе и Олеське.
— Элементарно, Ватсон, — хмыкнула Света, плюхнувшись рядом с ним на диван. Притянула к себе конверт, валявшийся на столе. Повертела в руках. Внимательно глянула на Олеськины художества. А затем, перевернув на чистую сторону, взяла карандаш и нарисовала несколько квадратиков. Один обозначила крестом.
— Тут все просто, — заверила она братьев. — Устроим маленькое шоу!
Арман де Анвиль с тревогой воззрился на жену, рыдающую в постели: длинные русые волосы, собранные в мягкий пучок, грациозная шея и тонкие плечи, обтянутые шелком пеньюара, поднимающиеся при каждом вздохе.
— В чем дело, Лили? — требовательно осведомился Арман. — Я немного задержался в лаборатории. Разве это повод для слез?
Лиля всхлипнула, пытаясь совладать собой.
— Я думаю о Свете, — пробормотала она. — Эбенхаймы настаивают на ее возвращении, а я не уверена, что опасность миновала. Если Стас Дунаев такой же мстительный, как старший брат, то он наверняка сначала сделал заказ, а потом позвонил Вите.
Де Анвиль в замешательстве взмахнул рукой, стремясь опровергнуть жену, но она, сев на кровати, потянула к нему руки.
— Я боюсь, Арман, — прошептала она, оказавшись в его объятиях. — Если тронут Свету, то доберутся и до Мишеля. Понимаешь?
Муж напряженно кивнул.
— А я не желаю терять ни одного их своих детей. И сильно тревожусь об Эжене.
— Твой внук не выходит за пределы поместья, — напомнил Арман и, отстранившись от жены, ткнул в экран сотового.
— Виктор, — бросил он требовательно. — А почему мы не стали выяснять, успело ли насекомое оформить заказ?
— Это бесполезно, Арман, — отмахнулся сонный Пахомов. — Точно никогда не узнаешь.
— Подумай, как бы нам все-таки выяснить этот момент, — пробурчал де Анвиль и добавил недовольно: — Лили плачет.
«Ну конечно, — мысленно хмыкнул Витя, укладываясь рядом со спящей Хлоей. — Лилечка плачет! Ради ее успокоения можно и меня разбудить. Арман, чтоб тебя, — выругался Пахомов, понимая, что до утра
не уснуть. Он закрыл глаза и, даже не пытаясь сосчитать овец и баранов, попробовал решить головоломку с заказом. — Свету нужно домой возвращать, — напомнил он себе. — Не век же ей в глухой деревне сидеть. Тут и Эжен стосковался, да и с наследством Люсьена что-то нужно решать. Еще месяц-другой, и потребуется ее присутствие в суде».
Пахомов заворочался, потом обнял обожаемую Хлошечку, осторожно чмокнул в шею, вдыхая запах чистого тела. Но только попробовал заснуть, как моментально продрал глаза. Уставился немигающим
взглядом в темное узкое окно.
«Твою мать!» — ругнулся мысленно, понимая, что только что придумал, как найти исполнителя Дунаевского заказа.