Глава 16

Утро пришло так, будто в мире ничего не случилось.

Пели птицы.

Громко, наперебой, будто лес и сад за ночь решили, что людям со своей дурью и болью можно не мешать, а солнцу — тем более. Сквозь кроны яблонь и старых берёз пробивался тёплый свет, ложился на траву золотыми пятнами, полз по крыше, по крыльцу, по ступенькам. Воздух был уже не ночной — свежий, умытый, с запахом мокрой земли, травы и тонкой речной сырости, которую ещё не успело выбить солнце.

Зоря сидела на ступеньках с деревянной миской на коленях и чистила картошку.

Работа была несложная, привычная, почти упрямая в своей простоте. Ножик тихо скрёб по кожуре, бледные ленты падали в траву у ног. Рукава у неё были закатаны, коса небрежно перекинута через плечо. Лицо — спокойное, но слишком ровное. Такое бывает после слёз, которые ночью всё-таки пришли, хоть и поздно.

Позади дома, у заднего забора, стучал молоток.

Яр с утра ушёл чинить покосившуюся секцию у огорода — то ли и правда было что чинить, то ли просто не умел сидеть без дела, когда в доме воздух ещё не до конца остыл после вчерашнего. Он работал молча. Иногда слышалось, как доска ложится на столб, как глухо входит гвоздь, как трещит старое дерево, уступая силе его рук.

Кузьма сегодня не показывался. Видно, счёл, что после вчерашнего лучше дать людям самим не поубивать друг друга тишиной.

Зоря дочистила одну картофелину, бросила в миску, взялась за следующую.

Калитка скрипнула.

Она подняла глаза и почти сразу узнала, кто идёт.

Марфа.

Старушка сгорбленная, сухонькая, в тёмном платке, завязанном по старой привычке низко на лбу. Шла медленно, опираясь на кривую палку, но взгляд у неё был живой, ясный. Из тех бабок, что переживают и голод, и похороны, и троих мужей, и всё равно потом сидят у окна, щёлкают семечки и знают про деревню больше, чем староста.

Марфа знала ещё Зорину бабку. И мать. И потому к воротам шла не как остальные — не крадучись, не опасливо, а с той осторожной прямотой, которую могут себе позволить только очень старые люди.

— Здравствуй, Зоренька, — сказала она, остановившись у калитки.

Зоря отложила нож.

— Здравствуй, баб Марф. Заходи, раз пришла.

Старушка кивнула, протиснулась во двор и подошла ближе. Села не сразу — сперва перекрестилась на дом, на солнце, на что-то своё, старое.

— Сижу вот, думаю, — начала она, — долго ли мне ноги ещё носят. И решила: пока носят, надо идти.

— Очень мудрое решение, — сказала Зоря. — А то потом пришлось бы ползти, а это уже не так достойно.

Марфа хмыкнула.

— Острая ты стала.

— Я всегда была острая. Просто теперь это чаще замечают.

Старушка опустилась на нижнюю ступеньку сбоку, вздохнула, поправила платок.

Некоторое время они сидели молча. Птицы щебетали. Где-то за домом снова стукнул молоток.

Марфа глянула в ту сторону, но ничего не сказала.

— Я к тебе с разговором, — произнесла она наконец.

— А я уж подумала, просто картошку мою оценить пришла.

— Картошка у тебя и правда мелковата.

Зоря фыркнула.

— Ну вот. Уже приятно.

Марфа потеребила край фартука.

— Ты не держи на нас зла, девонька.

Зоря не подняла глаз. Только срезала кожуру длиннее, чем надо.

— На кого это — «на нас»?

— На деревню.

— А-а. На этот чудный сборник человеческой глупости.

— Зоряна.

— Что? — Она наконец посмотрела на старуху. — Разве не так?

Марфа вздохнула.

— Так. Да не вся правда.

— Конечно. Есть ещё трусость, тупость и привычка искать виноватого, когда страшно.

Старушка кивнула.

— И это есть. Люди дурные. Особенно когда смерть рядом. Тогда у них ум совсем уходит, остаётся один страх.

Зоря хмыкнула.

— А камни и яблоки, видать, вместо ума появляются.

— Не у всех.

— Да, — сухо сказала Зоря. — У некоторых только языки.

Марфа помолчала, потом осторожно положила сухую ладонь ей на предплечье.

— Ты всё равно не серчай так.

Зоря медленно посмотрела на её руку, потом на лицо старушки.

— Я не на тебя серчаю.

— Знаю, милая. Знаю.

— Тогда зачем пришла?

Марфа отвела взгляд на огород, на яблони, на свет в листве.

— Потому что без тебя тут беда будет, — сказала она тихо. — Настоящая. Не та, которой друг друга пугают. А живая. У Феклы внук с осени грудью хрипит. У Дарьи живот на восьмом месяце, тяжко носит. У Еремея нога гниёт, а он всё мужика из себя строит. У меня вот сердце порой так хватает, что только и жду — в этот раз или в следующий. Мы без тебя — как слепые в лесу.

Зоря слушала, не перебивая.

Марфа сжала её руку чуть крепче.

— И ещё, — сказала она. — Не нам тебя учить. Но когда ведьма злится — и Боги, которым она служит, злятся тоже. А нам их гнев ни к чему.

Зоря медленно втянула воздух.

Потом скосила глаза на старуху и произнесла с нехорошей мягкостью:

— Это кто ж тебе такую глубокую мысль в ухо нашептал? Фекла? Или Прохор после третьей чарки?

Марфа не обиделась.

— Сама знаю. Долго живу.

Зоря устало улыбнулась и посмотрела уже мягче. Старушку Марфу она помнила ещё молодой, красивой женщиной, за которой почти все мужики бегали.

— Угу. И всё ещё веришь, что Боги ходят за мной по пятам и записывают, кто мне нахамил.

— А разве нет?

Зоря усмехнулась — резко, устало.

— Если б Боги обижались за каждую человеческую дурь, у нас бы уже полдеревни молнией побило.

— Может, и зря не побило, — невозмутимо заметила Марфа.

И вот тут Зоря неожиданно хмыкнула уже по-настоящему.

— Вот за это я тебя и люблю, бабуля Марфа. Ты одна умеешь просить прощения за всех и при этом не делать вид, будто все невинны.

— А чего мне делать? — старуха пожала плечами. — Я ж не слепая. Видела, как на тебя вчера смотрели. Стыдно мне за них. Только стыдом ребёнка не вылечишь и кровь не остановишь.

— Не остановишь, — согласилась Зоря и снова взялась за нож.

Марфа посидела ещё немного. Потом тихо спросила:

— Значит, не уйдёшь?

Зоря очистила картофелину до конца, бросила в миску, взяла следующую.

— А я говорила, что уйду?

— Не говорила. Но вчера так сказала, что у людей с вечера уже кишки холодом свело.

— Надо же. Хоть какая-то польза.

— Зоряна...

Она вздохнула.

— Я не собираюсь бросать тебя, бабуль. И тех, кто ко мне приходит не с камнем.

Старушка прикрыла глаза, будто только этого и ждала.

— Ну и слава Богам.

— Не торопись их благодарить, — сухо сказала Зоря. — Они у нас, говорят, обидчивые.

Марфа криво улыбнулась, поднялась с тяжёлым вздохом.

— Я пойду. Ноги у меня уже не те.

— Они у тебя сроду не были хорошими, — заметила Зоря.

Марфа фыркнула, но без обиды:

— А язык у тебя — всё лучше и лучше.

— Это от чистого воздуха.

Марфа покачала головой, но в глазах у неё была явная нежность.

— Береги себя, девочка.

— Ты тоже.

Старушка дошла до калитки, остановилась, обернулась.

— И этого своего береги тоже. — Она кивнула куда-то за дом. — Вид у него, будто он всю ночь кого-то душил в мыслях.

Зоря чуть дёрнула плечом.

— Он сам себя душит неплохо. Без моей помощи.

Марфа тихо засмеялась и ушла. Калитка снова скрипнула и закрылась. Некоторое время было слышно только птиц да отдалённый стук молотка. Потом и он стих.

Через минуту Яр обошёл дом и вышел из-за угла. Рубаха на нём прилипла к спине от работы, на предплечьях — пыль и древесная стружка. В руке он держал молоток, но, судя по взгляду, пришёл не про забор говорить.

Остановился в нескольких шагах от крыльца.

— Значит, Боги, — сказал он.

Зоря не подняла головы.

— О, ты всё-таки подслушивал. Не красиво с твоей стороны.

— Не подслушивал. Ты кричишь громче сороки.

— Спасибо, утешил, — Зоря кивнула, соглашаясь. Голос у неё всегда был звонкий.

Он отложил молоток на бочку у стены.

— Кому ты служишь?

Теперь она всё-таки посмотрела на него.

Вопрос прозвучал просто. Без насмешки. Но под этой простотой было что-то ещё — настороженность, интерес, и, пожалуй, впервые за долгое время у Яра мелькнуло что-то вроде настоящего внутреннего напряжения, не связанного с дракой или опасностью.

Зоря вытерла нож о передник. Она с хитрицой посмотрела на собеседника:

— А тебе зачем?

— Хочу знать.

— Зачем?

— Потому что живу у тебя в доме, — Яр развёл руками и бросил молоток на траву. — Потому что у тебя из-за печки выходят псы с жёлтыми глазами. Потому что старухи приходят и шепчут про Богов, которые злятся вместе с ведьмой. Хватит?

Она посмотрела на него чуть дольше, чем надо. Потом сказала спокойно, почти буднично:

— Чернобогу.

Яр не шевельнулся. Только глаза у него изменились.

Совсем чуть-чуть. Но Зоря это увидела сразу. Как будто внутри него что-то остро, холодно сдвинулось с места.

Он даже не переспросил.

Просто стоял.

В утреннем свете, на фоне забора, который только что чинил, — большой, сильный, обычно такой собранный. И на одно короткое мгновение у Зори было чувство, будто она сказала не имя божества, а открыла дверь в тёмный колодец.

— Вот как, — произнёс он наконец.

Голос был ровный. Слишком ровный. Зоря отложила ещё одну картофелину в миску.

— Ну да. А что, ждал, что скажу — Ладе? Или какому-нибудь светлому пастушьему Богу?

Яр медленно вдохнул.

В деревнях, где он рос, имя Чернобога не любили произносить лишний раз. Его помнили в зимние ночи, при гибели скота, при моровых поветриях, в тёмных лесах и на старых перекрёстках. Не клялись им. Не хвалились. И уж точно не ожидали услышать это имя так спокойно — из уст женщины, которая по утрам чистит картошку на крыльце и спорит с домовым.

Но страха он не показал.

Только спросил:

— И давно... Ты ему служишь?

— Всю жизнь, — ответила Зоря, пожав плечами. — Бабка служила. Мать служила. Я служу.

— Это... передаётся?

— Ну не как коза по наследству, если ты об этом, — сказала она мягко с тонкой усмешкой. — Но да. По крови, по слову, по обету. У каждого по-своему.

Яр подошёл ближе, но не сел.

— И что это значит для тебя?

Она пожала плечами. Зоря подумала некоторое время. а потом задумчиво ответила, подбирая слова:

— Что я знаю тьму не по рассказам. Что беру не только светлое. Что смерть для меня не чужая. Что не всё в мире надо делить на доброе и злое, если не хочешь остаться дураком.

Он смотрел на неё внимательно, будто примерял услышанное к тому, что уже знал о ней.

— А для других?

— Для других? — Она усмехнулась. — Для других это значит, что, если корова сдохла, можно шепнуть: «не иначе, Зоря со своим Чёрным богом». Очень удобно.

Яр молча походил из стороны в сторону. Потом спросил:

— Ты ему молишься?

Зоря склонила голову набок.

— А ты всегда так прямо спрашиваешь о чужих Богах?

— Не всегда.

— А сейчас?

— Сейчас хочу понять, кто ты.

На это она не ответила сразу. Подняла миску с картошкой, поставила её рядом на ступеньке, вытерла руки. Потом посмотрела на него снизу вверх — спокойно, без вызова, но и без желания смягчить.

— Я та, кто просит у Чернобога не милости, — сказала она тихо. — А силы смотреть в лицо тому, от чего другие отворачиваются. Хвори. Крови. Смерти. Ночи. Страху. Себе самой. Этого достаточно?

Яр почувствовал, как по спине медленно проходит холодок. Не от её слов даже. От того, как просто она это сказала. Как про что-то не постыдное и не страшное — просто своё. И именно эта простота пугала сильнее всего.

Но лицо его осталось спокойным.

— Более чем, — ответил он.

Зоря чуть прищурилась, будто проверяя, отшатнётся он или нет.

— Ну? — спросила она. — Теперь будешь спать у двери с ножом под рукой?

Он хмыкнул.

— Я и так сплю с ножом под рукой.

Зоря вскинула бровь и улыбнулась:

— Какая удача. Значит, ничего не изменилось.

— Изменилось.

Она замерла.

— Что?..

Он посмотрел на неё долго, прямо.

— Теперь я знаю, почему ты не боишься темноты.

На этот раз она не съязвила. Только отвела взгляд на сад, где солнечные пятна дрожали на листьях, и очень тихо сказала:

— Я её не боюсь. Я просто умею с ней жить.

За домом снова закричала птица. Ветер слабо тронул траву у крыльца. Яр поднял молоток, но не ушёл сразу.

— А Чернобог... — начал он и запнулся.

Зоря подняла бровь.

— Что?

— Он всегда отвечает?

Она усмехнулась — на этот раз без злости. Даже с тенью усталой нежности к чужой осторожности.

— Да... Всегда.