Глава 15

До дома они дошли молча.

Всю дорогу Зоря шла быстро, почти не разбирая, что под ногами — пыль, камни, корни. Плечи у неё были прямые, слишком прямые, как у человека, который держится последней упрямой силой и не позволит себе согнуться раньше порога. Яр шёл рядом на полшага сзади и не трогал её. Не пытался остановить. Не говорил «успокойся», потому что видел: это не то, что можно успокоить словом на дороге.

Дверь она распахнула так, что та ударилась о стену.

Кузьма, сидевший на печи и, судя по виду, уже ожидавший беды, подпрыгнул.

— Ой, — только и сказал он.

Зоря вошла в избу, сдёрнула с плеч мешочек с травами и швырнула его на стол. Мешочек не долетел, упал на пол, рассыпав сушёную полынь и зверобой. Она даже не посмотрела.

Яр тихо прикрыл дверь за ними.

Несколько мгновений Зоря просто стояла посреди избы, тяжело дыша.

А потом её прорвало.

— Неблагодарные скоты! — выкрикнула она вдруг так резко, что Кузьма пригнулся. — Трусливые, тупые, слепые!

Она схватила со стола деревянную ложку и швырнула в стену. Та отскочила, стукнулась о лавку и упала.

— Я к ним по ночам! В грязь, в кровь, в лихорадку! Я им детей принимаю, я стариков с того света тяну, я их гнойные раны руками чищу! А они?! Яблоками в меня?!

Она рванула с полки пустую глиняную чашку и с размаху бросила в угол. Та разлетелась с сухим треском.

Яр шагнул было к ней.

— Зоря...

— Не трогай меня!

Она даже не посмотрела на него. Ходила по избе, как в лихорадке, волосы растрепались, щеки вспыхнули, глаза стали почти чёрными.

— Пусть дохнут! — выпалила она. — Все! Пусть сами теперь рожают друг у друга в хлеву! Пусть сами сбивают жар тряпками и молитвами! Пусть сами вытаскивают кость из гноя, когда рука распухнет до плеча! Я им больше ничего не должна!

Кузьма осторожно слез с печи и сел на край сундука, обняв коленки. На лице у него была редкая смесь тревоги и какого-то очень мрачного сочувствия.

Зоря уже не могла остановиться.

Схватила ступку — тяжёлую, каменную — будто хотела и её швырнуть, но вовремя поняла, что просто разобьёт себе ногу. С глухим стуком поставила обратно и вместо этого смахнула со стола пучок сушёной мяты, мешочки, тряпки, верёвки. Всё полетело на пол.

— Я, может, и правда их прокляну! — выкрикнула она, обернувшись. — Хотят ведьму — будет им ведьма! Чтоб у каждой сплетницы язык распух! Чтоб у каждого труса в доме кисло молоко! Чтоб...

— Зоря.

Яр сказал это негромко, но твёрдо.

Она резко повернулась к нему.

— Что?!

Он стоял у двери, не двигаясь с места. Не нависал. Не лез в руки. Только смотрел на неё этим своим тяжёлым, внимательным взглядом.

— Ты не хочешь их проклинать.

— Хочу!

— Нет.

— Ты за меня не решай!

— Я и не решаю. Я вижу.

Она шагнула к нему.

— И что же ты видишь?

— Что ты ранена, — сказал он. — И хочешь, чтобы болело не только у тебя.

В избе стало очень тихо.

Даже Кузьма замер.

Зоря уставилась на Яра так, будто хотела ударить его — если не рукой, то словом. Но слова не вышли сразу. Только дыхание — рваное, злое.

— Они стояли и смотрели, — сказала она уже тише, но от этого страшнее. — Смотрели, будто я уже виновата. Будто им только повод нужен был. Один повод — и всё, что я для них делала, исчезло. Всё.

Яр медленно подошёл ближе.

— Я знаю.

— Нет, — она покачала головой. — Не знаешь. Это не то же самое, что когда тебя ненавидят. Это... — Она судорожно сглотнула. — Это когда тебя зовут, пока им страшно. А потом первые же бросают камень, как только страшно становится из-за тебя.

На последних словах голос у неё дрогнул.

Кузьма тихо шмыгнул носом.

— Дураки они, — буркнул он с внезапной злой жалостью. — Деревня у нас, видать, крепкая, а умишко жидкий. Как петухи после грозы: сами мокрые, а клюют того, кто ближе.

Зоря нервно хохотнула — коротко, почти болезненно.

Кузьма, увидев, что её хотя бы на миг качнуло из ярости в живое чувство, тут же приободрился.

— Нет, ну правда! — сказал он уже с обычной своей смешливой ворчливостью. — Их бы всех в ряд поставить да по лбу стукнуть. Не сильно. Для звучности. Может, внутри что-нибудь на место встанет. Хотя... — Он задумчиво почесал бороду. — Не уверен. Там, может, и вставать нечему.

Несмотря ни на что, у Зори дёрнулся рот.

— Кузьма...

— А что Кузьма? Я с утра на них смотрю и диву даюсь. Как лечиться — так «Зоряна, помоги». Как беда — так «ведьма виновата». Как помирать начнут, приползут на брюхе и ещё по дороге будут спрашивать, не примешь ли. Тьфу.

— Очень утешил, — пробормотала Зоря.

— Зато честно.

Яр подошёл совсем близко.

Теперь между ним и Зорей оставалось не больше шага. Она всё ещё дышала часто, пальцы её дрожали, на щеке блестела тонкая дорожка — то ли от пота, то ли от злости, то ли уже от слёз, которые она упорно не пускала дальше.

— Сядь, — сказал он.

— Не хочу.

— Тогда стой. Но ничего больше не ломай.

— Это ещё почему?

Он оглядел пол, усыпанный травами и осколками.

— Потому что потом мне убирать.

И вот тут она всё-таки сорвалась не в крик — в смех. На одно короткое, рваное мгновение. Почти сразу смех переломился, и она закрыла лицо ладонью.

Яр воспользовался этим мигом. Медленно, очень осторожно положил руки ей на плечи.

Она не оттолкнула.

Сначала.

Потом вздрогнула всем телом и уткнулась лбом ему в грудь — резко, будто не решила это сделать, а просто не удержалась на ногах.

Он обнял её не сразу. Секунда — и только потом руки сомкнулись у неё за спиной, крепко, надёжно, без лишних слов.

Кузьма тут же тактично отвернулся к печи.

— Я ничего не вижу, — сообщил он очень громко. — Я вообще с этой стороны слепой.

Зоря всхлипнула сквозь нервный смешок.

— Не смейся, — глухо сказала она в рубаху Яра.

— Это не я, — ответил он тихо. — Это он.

Кузьма обиженно всплеснул лапками.

— А кто, по-вашему, обязан в этом доме сохранять остатки разума? Если вы оба решили страдать красиво, я хотя бы словами помогу.

Зоря стояла у Яра в руках, всё ещё напряжённая, но уже не такая острая, не такая колючая. Яр медленно провёл ладонью по её спине — один раз, другой. Не чтобы успокоить окончательно. Просто показать: она не одна в этой ярости, в этой боли, в этом унижении.

— Я правда могу их проклясть, — сказала она после паузы, всё ещё не поднимая головы.

— Знаю.

— Иногда очень хочется.

— Верю.

— Особенно некоторых.

— Список составить? — негромко спросил он.

Она выдохнула ему в грудь, и это было почти смехом.

— Ты ужасный.

— Мне говорили.

— Я серьёзно.

— И я.

Она наконец чуть отстранилась, подняла лицо. Глаза у неё блестели, ресницы слиплись, на скулах горели злые пятна.

— Что мне теперь делать, Яр?

Он смотрел на неё долго. Очень прямо.

— Не принимать решений сегодня.

— Почему?

— Потому что ты хочешь ранить в ответ.

Она медленно кивнула.

— Хочу.

— А завтра захочешь уже не так.

Кузьма повернулся к ним, влезая в разговор с важностью старого судьи.

— Вот тут согласен. Проклятия, как суп, лучше не варить на злой желудок. Вкус портится.

Зоря всё-таки фыркнула сквозь остатки слёз.

— Боги, Кузьма...

— Что? Я мудрость говорю. Народную. Домовую.

Яр не отпустил её. Только чуть ослабил объятие, когда почувствовал, что она уже может стоять сама.

— Завтра посмотрим, — сказал он. — Сегодня — закрой дверь. Разожги печь. Сядь. И дай мне убрать то, что ты разбила.

Зоря вытерла лицо тыльной стороной ладони.

— Это был мой дом.

— Пока ты швырялась, стал общий.

— Это ещё почему?

Он чуть склонил голову.

— Потому что я тут теперь тоже живу. Не забыла?

Она посмотрела на него — и что-то мягкое, упрямое, живое шевельнулось у неё в глазах под всей этой яростью и болью.

— Ладно, — сказала она тихо.

Кузьма тут же спрыгнул с сундука и важно объявил:

— Вот и правильно. А то я уже думал, придётся выдать всем по венику и проводить обряд изгнания глупости. Хотя, — добавил он, оглядев беспорядок, — с нашими деревенскими это обряд долгий. До старости не управимся.