Глава 14

После того как Зоря ушла, Мирон ещё долго сидел на ступенях крыльца и смотрел в темноту, где только что растворился её силуэт.

Повязка на боку тянула, ныла тупо и горячо, но боль в теле была сейчас почти кстати — проще держаться за неё, чем за то, что она оставила после себя. За её голос. За её усталое «оставь меня в покое». За правду, которую он и так знал, но до последнего надеялся не услышать вслух.

Он поднялся не сразу.

В доме было тихо. Отец, видно, не спал — свет в сенях всё ещё горел, слабый, жёлтый. Мирон вошёл, прикрыл за собой дверь и не успел даже снять сапоги, как отец появился из полутьмы, будто ждал у косяка.

— Была? — спросил он.

Мирон устало кивнул.

Отец прищурился.

— Ночью.

— Ночью.

— К тебе пришла сама.

В голосе старика не было ни насмешки, ни удивления. Только тяжесть.

Мирон опёрся ладонью о стену.

— Перевязала.

— А ещё?

Он хотел сказать «ничего», но слова застряли. Слишком много всего было в этом «ещё».

Отец посмотрел на него внимательнее.

— Сказала уходить из её жизни?

Мирон коротко, зло усмехнулся.

— Ты всё наперёд знаешь, да?

— Нет. Просто я старше тебя и дураков видел больше.

Мирон прошёл в горницу, сел на лавку и уставился в пол. Доски перед глазами плыли. Усталость навалилась разом — тяжёлая, липкая, но сна в ней не было.

Отец не торопил. Постоял, потом сел напротив.

— Ну?

Мирон молчал долго. Потом всё же выдавил:

— Она сказала, что я любил не её.

Отец кивнул, будто слышал это уже не раз.

— Правильно сказала.

— Хватит.

— Нет, не хватит, раз ты ещё не понял.

Мирон вскинул голову. В глазах его блеснуло что-то больное, злое, почти детское.

— А что мне было делать? — спросил он глухо. — Сидеть и смотреть, как она ходит с ним? Как он стоит рядом с ней, будто место его там? Как она глядит на него... не на меня?

Отец отвёл взгляд, потер щёку ладонью.

— А ты всё о себе.

— А о ком мне ещё?

— Вот именно.

Мирон встал так резко, что лавка скрипнула.

— Ты хоть раз был на моей стороне?

Старик медленно поднял глаза.

— Был бы на твоей — соврал бы. А я тебе правду говорю, хоть она тебе и поперёк горла.

Мирон шагнул к двери.

— Куда? — бросил отец.

— Подышать.

— Ночью?

— Да хоть в реку, — отрезал Мирон.

Отец раздражённо цокнул языком.

— Не дури.

Мирон уже накинул кафтан.

— Поздно.

Он вышел, не слушая, что отец сказал ему в спину.

Ночь была холоднее, чем казалась из дома. Влажный ветер тянул от воды, в кустах шуршало что-то мелкое, на дороге поблёскивали редкие лужи после старого дождя. Деревня спала, только редкие огоньки догорали за ставнями. Мирон шёл быстро, не разбирая особенно дороги, лишь бы двигаться, лишь бы не сидеть в доме под отцовским взглядом и под собственными мыслями.

Ноги сами вынесли его к реке.

Берег там был низкий, тёмный, заросший ивой. Вода ночью всегда казалась другой — шире, глубже, холоднее. Днём здесь полоскали бельё и гоняли гусей, а теперь река лежала чёрной полосой, как разрез в земле. Над ней стоял белёсый туман, тонкий, едва заметный, и от этого всё вокруг выглядело ещё тише.

Мирон остановился у самой кромки, тяжело дыша.

Он не знал, зачем пришёл. Кричать? Пить воду с ладоней, как в детстве? Просто стоять и ждать, пока внутри станет тише?

Не стало.

Он нагнулся, поднял с берега плоский камень и с размаху швырнул в воду.

Камень ударил о поверхность с сухим, злым всплеском и ушёл под чёрную гладь. Круги расползлись по реке, ломая отражение звёзд.

Мирон сжал кулаки.

— Да чтоб вас всех... — выдохнул он.

И вдруг закричал.

Не громко даже — сорвано, хрипло, от самого нутра. От обиды, стыда, бессилия, от того, что нельзя отмотать ни одной ночи назад, ни одного слова, ни одного взгляда. Крик рванулся над рекой и тут же как будто утонул в тумане.

После него стало совсем тихо.

Слишком.

Мирон медленно выдохнул, опустил голову — и услышал плеск.

Тихий.

Совсем близко.

Он поднял глаза.

Посреди тёмной воды, там, где только что разошлись круги от камня, что-то светлело. Сначала он решил, что это туман сполз ниже, лёг на воду. Потом белёсое пятно поднялось выше.

Это была женщина.

Или то, что когда-то было женщиной.

Мокрые длинные волосы липли к лицу и плечам, платье — не то рубаха, не то саван — тянулось по воде как водоросли. Кожа в темноте казалась слишком бледной, почти речной. Лица толком было не разглядеть — только черноту глаз и слишком неподвижный, слишком спокойный рот.

Мирон отшатнулся.

— Кто... кто здесь?

Женщина не ответила.

Она стояла в воде по пояс — хотя ещё миг назад там была глубина. Потом сделала шаг к берегу. Вода вокруг неё не всплеснула. Только разошлась в стороны.

Мирон попятился ещё.

Сердце заколотилось в горле.

— Не подходи, — сказал он и сам услышал, как жалко это прозвучало.

Фигура на воде медленно подняла голову.

И улыбнулась.

Не по-человечески. Слишком пусто.

У Мирона ноги стали ватными.

Он развернулся было бежать, но оступился на мокрой траве. Нога съехала, он рухнул на одно колено, успел выставить руку, весь перемазался в сыром песке. И в этот миг ледяные пальцы сомкнулись на его запястье.

Он заорал.

Рванулся изо всех сил, ударил другой рукой куда-то в темноту, но пальцы держали крепко — не по-женски, не по-человечески. Второй хваткой она вцепилась ему в плечо, и от этого прикосновения по телу как будто пошёл зимний холод.

— Пусти! Пусти, тварь!

Он дёрнулся ещё раз, почти вырвался — и тут нога ушла в воду по щиколотку, потом по колено, потом берег под ним просто исчез.

Река взяла его сразу.

Мирон ещё захлебнулся воздухом, ещё попытался крикнуть, но чёрная вода ударила в лицо, в рот, в уши. Последнее, что он увидел перед тем, как его утянуло вниз, были бледные волосы рядом, шевелящиеся в воде как живые травы, и два тёмных глаза, глядевших на него с той же пустой улыбкой.

Потом над рекой снова стало тихо.

Наутро деревня стояла на ушах.

Первым не вернулся домой к рассвету — это заметил отец. Сначала решил, что сын спит где-нибудь у амбара, у друзей, в сарае после браги. Потом обошёл полдеревни. Потом поднял Глеба, Павла, Степана. Потом нашли следы у реки — сбитую траву, отпечатки сапог, обломанный камыш.

А ближе к полудню выловили тело ниже по течению.

Сначала закричала одна баба.

Потом закрестились остальные.

Кто-то сразу побежал за батюшкой, кто-то — за старостой, кто-то — за Зорей, будто она должна была прийти и отменить уже случившееся.

Когда Зоря подошла, у реки уже стояла почти вся деревня.

Люди теснились у берега, шептались, переглядывались. Мужики держались ближе к воде, бабы — кучнее, чуть поодаль. Дети, конечно, тоже были, и их отгоняли, но без особого толку. Над всеми висел тот особый гул, какой бывает, когда страх ещё не оформился в слова, но уже ищет, на кого сесть.

Яр шёл рядом с Зорей.

Он не спрашивал, надо ли ему идти. Просто пошёл — и всё.

Лицо у неё было белое, собранное, слишком спокойное. Она увидела на берегу отца Мирона — и сразу поняла: беда ещё не кончилась. Только началась.

Старик стоял у самой воды, серый, осунувшийся за одну ночь так, будто постарел на десять лет. Когда заметил Зорю, его лицо дёрнулось.

— Ты, — сказал он сначала тихо.

Потом шагнул к ней и уже крикнул:

— Ты это сделала!

Толпа сразу притихла.

Зоря остановилась.

— Что именно?

— Не прикидывайся! — голос у него сорвался. — Он к тебе ходил, ты ночью к нему приходила, а теперь моего сына из реки достают! Это ты его прокляла!

По толпе прошёл шорох.

Кто-то отвёл глаза.

Кто-то, наоборот, уставился жаднее.

Кто-то зашептал: «Я же говорил...»

Яр шагнул вперёд, но Зоря чуть коснулась его рукава — не глядя. Он замер.

— Я не проклинала твоего сына, — сказала она ровно.

— Врёшь! — выкрикнул старик. — После тебя он был как неживой! В дом вошёл — слова не сказал, в ночь ушёл! Ты с ним что-то сделала!

— Я перевязала ему укус, — ответила Зоря. — И велела не приходить ко мне больше. Всё.

— Всё?! — Он почти задыхался. — А потом он мёртв! И что, ты хочешь сказать, это просто так?

— Нет, — сказала Зоря, и в голосе её впервые прорезалась сталь. — Ничего не бывает просто так. Но не всё, что случается ночью, — моих рук дело.

Толпа зашевелилась сильнее.

Слова её были правдой, но правды люди боятся не меньше, чем лжи.

— Ведьма... — выдохнул кто-то.

— Слышали? — шепнула баба у самого края.

— Она знает...

— Да все знают, что у реки неладно, — буркнул другой голос, но его тут же заглушили.

Отец Мирона поднял руку так, будто хотел ткнуть в неё пальцем, но не решился подойти ближе.

— Если б не ты, он был бы жив!

В этот миг из толпы что-то свистнуло.

Яблоко.

Тяжёлое, зелёное, с вмятиной на боку.

Оно ударило Зорю в плечо и упало в траву.

На секунду мир замер.

Потом Яр зарычал.

Иного слова не было.

Низкий, рваный звук вырвался у него из груди так, что у ближайших людей по спинам пошёл холод. Он метнулся в толпу, как сорвавшийся с цепи зверь, и уже через миг держал за грудки крепкого мужика с мельничного двора — того самого, что, видно, и швырнул яблоко.

— Ты... — выдохнул тот, бледнея.

Яр встряхнул его так, что у того лязгнули зубы.

И вот тогда толпе показалось.

Может, из-за света.

Может, из-за страха.

Может, потому что они и так слишком долго ждали подтверждения всем своим тёмным догадкам.

Но на одно короткое, страшное мгновение лицо Яра будто стало не совсем человеческим: резче, хищнее, глаза блеснули жёлтым, верхняя губа дёрнулась так, словно вот-вот обнажатся клыки.

Кто-то вскрикнул.

Кто-то попятился.

Кто-то перекрестился.

— Зверь! — заорал кто-то сзади.

— Говорил же! — выкрикнул другой.

Мужик в руках Яра уже не сопротивлялся — только хрипел, вцепившись пальцами в его запястья.

— Яр! — голос Зори прорезал шум, как нож.

Он не сразу отпустил.

Ещё секунду держал. Потом разжал пальцы.

Мужик рухнул в траву, кашляя и отползая назад.

Над рекой стояла гробовая тишина.

Зоря медленно обвела взглядом толпу.

Людей, которых она вытаскивала из жара.

Женщин, чьих детей принимала на свет.

Стариков, которым вправляла дыхание.

Мужиков, чьи раны зашивала при свечах.

И всех остальных — со страхом, жадностью, жестокостью, готовых сейчас сделать из неё виноватую только потому, что смерть страшнее переживать, когда у неё нет лица.

Она была бледной, только на плече темнело влажное пятно от удара яблоком.

Когда заговорила, голос у неё был негромкий. И оттого слышен всем.

— Хорошо, — сказала Зоря. — Раз так.

Никто не шевельнулся.

— Раз вы решили, что я вам беда, — продолжила она, — попробуйте теперь без меня.

По толпе прошёл недоверчивый ропот.

Она сделала шаг назад, ближе к Яру.

— Без моих трав. Без моих рук. Без моих отваров. Без ночных хождений по вашим домам, когда у вас дети синеют, бабы кровью исходят, старики хрипят до рассвета. Попробуйте.

Никто не ответил.

Только кто-то тихо сказал:

— Зоря...

Она даже не посмотрела, кто именно.

— Живите, как знаете, — произнесла она. — И выживайте тоже сами.

Потом повернулась к Яру.

— Пойдём.

Он ещё дышал тяжело, всё ещё был на грани — это чувствовалось по тому, как ходили желваки на скулах, как напряжены были плечи. Но на её голос он посмотрел сразу.

И пошёл.

Толпа расступилась перед ними молча.

Никто не посмел встать на дороге.

Они уходили от реки вдвоём — ведьма и её зверь, как уже, наверное, шептали у них за спиной, — и только у самого поворота Зоря позволила себе один короткий, рваный вдох, будто всё это время держала внутри не воздух, а боль.

Яр услышал.

Но ничего не сказал.

Пока не время было для слов.