Глава 22

Каша оказалась слишком горячей, слишком густой и, по мнению Кузьмы, “исключительно целебной, потому что невкусная”.

— Это как вообще связано? — спросила Зоря, помешивая отвар.

— Напрямую, — важно ответил домовой, стоя у печи и наблюдая за миской так, будто сам её варил. — Всё полезное обязано быть либо горьким, либо противным, либо подозрительным на вид. Иначе люди расслабятся и начнут радоваться.

— Ты сейчас про еду или про жизнь? — поинтересовался Яр, откинувшись на лавке.

— Про всё, — без колебаний ответил Кузьма. — Но особенно про твою кашу. Ешь.

Яр взял ложку с выражением лица человека, который уже видел многое, но не уверен, что готов к этому. Попробовал. Секунду помолчал.

— Это что?

Кузьма победно вскинул лапки.

— Во-о-от! Именно так и должна звучать настоящая лечебная еда!

— Я спросил, что это.

— Овсяная каша с травами.

— С какими?

— С полезными.

— Это не ответ.

— Это всё, что тебе нужно знать.

Зоря, стоявшая у стола спиной к ним, закатила глаза.

— Не драматизируй. Там ромашка, немного мяты и щепоть таволги.

— Зачем?

— Чтобы воспаление не разошлось и голова не трещала, — сказала она, оборачиваясь. — И вообще, не задавай лишних вопросов еде, которая должна тебя поставить на ноги.

Яр ещё раз посмотрел в миску.

— Мне кажется, она хочет меня добить.

— Если бы я хотела тебя добить, — ровно сказала Зоря, подходя ближе, — я бы не тратила на это хорошую таволгу.

Кузьма хрюкнул от восторга и хлопнул себя по коленям.

— Вот за это я и люблю наш дом. Ни одного ласкового слова — а тепло.

Яр покосился на него.

— Тебя никто не спрашивал.

— Конечно. Меня вообще редко спрашивают, а зря.

Яр попробовал съесть ещё ложку, но было видно: сил у него на это меньше, чем упрямства. Ложка чуть дрогнула в пальцах, рука напряглась, и Зоря это заметила сразу.

Подошла ближе. Остановилась рядом.

— Дай сюда.

Он поднял на неё взгляд.

— Что?

— Миску.

— Я сам.

— Очень трогательно. Миску.

Кузьма немедленно замер на месте, как почуяв особенно интересное развитие событий.

Яр прищурился.

— Я не настолько слабый.

— Конечно нет. Поэтому сидишь серый, как зола, и держишь ложку так, будто она сейчас тебя победит.

— Это временно.

— Это очевидно.

— Зоря.

— Яр.

Они несколько секунд смотрели друг на друга.

Потом Кузьма, не выдержав, шёпотом, но очень внятно сказал в пространство:

— Ой, сейчас кто-то будет кормить раненого медведя с ложечки. Матушка-печка, дожил.

— Кузьма, — не оборачиваясь, произнесла Зоря, — исчезни.

— Я уже исчезаю! — оживился домовой. — Но не далеко. Из научного интереса.

— Кузьма.

— Всё, ушёл.

Он не ушёл, конечно. Просто юркнул к печи и выставил оттуда одно ухо, которое, по его мнению, делало его незаметным.

Зоря взяла у Яра миску сама.

Он не отдал сначала. Пальцы его ещё держали край.

— Это унизительно, — пробормотал он.

— Не драматизируй.

— Меня кормят.

— Ты вчера был медведем.

— Это никак не...

— И лежал без сознания у меня на руках, — спокойно закончила она. — Так что, поверь, ложка — не самая страшная часть твоей биографии.

Уголок его рта дёрнулся.

— Жестокая.

— Зато живая.

Она присела на край лавки рядом с ним, зачерпнула кашу, подула немного и протянула ложку.

Яр посмотрел на неё так, будто сейчас решается вопрос его чести, достоинства и, возможно, всей мужской судьбы.

— Если ты кому-нибудь расскажешь...

— Кузьма уже пишет былину, — невозмутимо сказала Зоря.

Из-за печи немедленно донеслось:

— Первая глава называется: “Падение великана”.

— Я тебя вымету вместе с золой, — предупредила Зоря.

— Молчу! — радостно отозвался домовой.

Яр всё-таки открыл рот и съел ложку.

Потом вторую.

Потом третью.

С каждым разом он мрачнел всё меньше и будто бы даже начинал смиряться с тем, что мир иногда несправедлив и приходится принимать помощь там, где раньше предпочёл бы умереть стоя.

Зоря кормила его спокойно, без суеты. Иногда придерживала миску, иногда дула на кашу, когда та была слишком горячей. Сама не смотрела на него слишком долго — но чувствовала его взгляд почти всё время.

В какой-то момент Яр сказал тихо:

— Ты делаешь это так, будто уже привыкла.

Зоря пожала плечом.

— Я кормила раненых и больных до тебя.

— Я не про это.

Она подняла глаза.

И сразу поняла, о чём он.

Про то, как близко они сидят.

Как естественно её рука касается его запястья, когда он чуть тянется за миской.

Как просто она удерживает его от лишнего движения.

Как тихо в доме, несмотря на Кузьму.

И как всё это вдруг стало похоже не просто на заботу — на что-то своё. Домашнее. Почти опасно нежное.

Она отвела взгляд первой.

— Ешь.

Он послушался.

Некоторое время слышно было только, как ложка тихо стукается о край миски и как Кузьма, думая, что его не слышат, шуршит чем-то у печи, явно устраиваясь поудобнее для наблюдения.

Когда каши осталось совсем немного, Зоря вдруг спросила, не глядя на Яра:

— Почему ты тогда за меня заступился?

Он не сразу ответил.

— Когда?

Она чуть повернула голову.

— У реки. И потом. Когда в меня яблоком швырнули. Когда ты кинулся на того мужика. Когда вообще всё это началось. — Она замолчала на секунду. — Почему?

Яр долго молчал.

Так долго, что Кузьма даже перестал шуршать.

Наконец Яр тихо сказал:

— Потому что они не имели права.

— Это не ответ.

— Ответ.

— Нет, — упрямо сказала Зоря. — Это то, что ты говоришь, когда не хочешь отвечать по-настоящему.

Он медленно выдохнул.

Смотрел не на неё — куда-то на стол, на окно, где свет уже лёг полосой на подоконник.

— Я видел, как они на тебя смотрели, — сказал он наконец. — Как будто можно брать всё, что ты для них делаешь, а потом в любой момент бросить в тебя грязью и назвать это страхом. Мне это... не понравилось.

— “Не понравилось”, — повторила она негромко. — Сильно не понравилось.

Он чуть усмехнулся.

— Сильно.

Зоря подцепила ложкой последние остатки каши, но не протянула. Просто держала миску в руках.

— Только поэтому?

Теперь он всё-таки посмотрел на неё.

Взгляд у него был прямой, спокойный. Без насмешки.

— Нет.

У неё внутри что-то тихо качнулось.

— А почему ещё?

Яр молчал ещё пару ударов сердца. Будто решал, как много ей можно сказать.

Потом сказал просто:

— Потому что это была ты.

Зоря замерла.

Кузьма за печью, кажется, тоже перестал дышать.

— Это... — Она не сразу нашла голос. — Это что значит?

— То и значит.

— Очень содержательно.

— Я не умею красивее.

— А я, может, люблю понятнее.

Он смотрел на неё так долго, что ей захотелось либо отвернуться, либо сказать что-нибудь едкое, лишь бы разрушить это странное тепло, от которого стало слишком тесно под кожей.

Но Яр сказал первым:

— Когда больно тебе, я не могу стоять спокойно. Так понятно?

Зоря медленно опустила миску себе на колени.

Сердце у неё стукнуло слишком сильно, будто с размаху.

Она попыталась усмехнуться — вышло плохо, слишком мягко.

— Очень глупо с твоей стороны.

— Знаю.

— И опасно.

— Тоже знаю.

— И совершенно неразумно.

— Ты ещё долго будешь перечислять?

Она всё-таки отвела взгляд, пряча улыбку.

— Возможно.

Он осторожно поднял руку. Медленно, будто давая ей возможность отстраниться.

И коснулся её пальцев, лежавших на краю миски.

Всего на мгновение.

Но этого хватило, чтобы у неё перехватило дыхание сильнее, чем от любого его превращения.

Зоря посмотрела на его руку, потом на лицо.

— Ты сейчас пользуешься тем, что ранен, — сказала она подозрительно тихо.

— Возможно, — согласился он.

— Бесстыдник.

— Мне казалось, ты любишь правду.

— Не настолько.

Он чуть улыбнулся.

А потом, будто решившись, взял её за руку уже увереннее — тёплой ладонью, осторожно, но крепко. Не тянул, не заставлял, просто держал.

Зоря могла бы вырвать пальцы.

Могла бы съязвить.

Могла бы встать и уйти.

Вместо этого осталась сидеть.

И очень тихо спросила:

— А если бы я не справилась тогда? В лесу?

— С чем?

— С тобой. Если бы ты умер.

Он нахмурился.

— Я же не умер.

— Яр.

Он понял, что это не тот вопрос, от которого можно уйти в сторону.

И ответил серьёзно:

— Тогда мне было бы жаль только одного.

— Чего?

— Что я не успел сказать тебе раньше.

Она посмотрела на него почти испуганно.

— Что сказать?

Он открыл рот.

И именно в этот момент из-за печи раздался совершенно убитый, полный чувств голос Кузьмы:

— Ну нет. Нет-нет-нет. Вот это уже бесчеловечно. Я сейчас лопну от любопытства.

Зоря вздрогнула так, что едва не уронила миску.

Яр закрыл глаза и коротко выдохнул что-то очень похожее на смешок.

— Кузьма, — медленно сказала Зоря, — клянусь, я тебя прибью.

— Я не виноват! — моментально высунулся домовой. — Вы тут молчите так напряжённо, будто сейчас либо целоваться начнёте, либо умирать, а я старый, у меня сердце!

Зоря закрыла лицо ладонью.

Яр всё-таки рассмеялся — тихо, хрипло, но по-настоящему.

И она, к своему ужасу, тоже.

Момент разлетелся, как пух по ветру.

Но тепло осталось.

Кузьма, довольный собой до невозможности, всплеснул лапками.

— Вот. Совсем другое дело. Живые, смеются, не помирают. Теперь можно и дальше страдать, но хотя бы по очереди.

Зоря покачала головой, встала с миской и только на миг, прежде чем отвернуться к столу, легко сжала пальцы Яра в ответ.

Совсем коротко.

Но он это почувствовал.

И запомнил.