Глава 23

К вечеру дом снова стал тихим.

Не тревожно тихим, как в те ночи, когда беда ещё не случилась, но уже ходит рядом, а спокойно — по-домашнему. Печь ровно дышала теплом, на столе остывал отвар, за окном медленно густели сумерки. После дождя воздух был особенно чистым: пахло мокрой травой, яблоневой корой, сырой землёй и чем-то сладким, летним, будто лес всё ещё тянулся следом за ними до самого крыльца.

Кузьма после ужина внезапно объявил себя смертельно уставшим от чужих ран, чувств и общего напряжения и удалился на печь с видом великомученика.

— Не шумите, — велел он, устраиваясь в углу среди одеял. — Я хочу умереть спокойно и желательно во сне.

— Не выйдет, — сказала Зоря, убирая со стола. — Ты слишком болтлив для тихой смерти.

— Вот никакого сочувствия, — проворчал домовой и через минуту уже сопел так, будто всю жизнь только и делал, что тяжело трудился.

Яр сидел на лавке у стены.

Днём он всё-таки снова уснул после еды и отвара, проспал несколько часов и проснулся уже на закате. Лицо у него теперь было живее, хотя слабость всё ещё держалась в плечах, в медленных движениях, в том, как осторожно он менял положение, чтобы не тревожить бок.

Зоря это замечала всё время, даже когда старалась не смотреть.

Она вытерла последнюю миску, поставила кувшин на место и, не оборачиваясь, сказала:

— Если опять попробуешь ночью встать без меня, я тебя привяжу.

— Чем? — спросил Яр.

— Всем, что под руку попадётся.

— Звучит не так страшно, как ты хотела.

Зоря фыркнула и наконец повернулась к нему.

Сумеречный свет из окна ложился ему на лицо — на скулу, на шею, на спутанные волосы. Он выглядел слишком спокойно для человека, который днём превращался в медведя и едва не истёк кровью в лесу.

Это почему-то раздражало.

И успокаивало.

Она подошла ближе, взяла со стола чашку с остывшим отваром и протянула ему.

— Пей.

— Опять горькое?

— А ты надеялся на мёд?

— После утренней каши я вообще уже ничему не удивлюсь.

— Очень жаль. Я как раз рассчитывала на твоё страдание.

Он взял чашку, но не стал пить сразу. Только смотрел на неё поверх края.

Зоря почувствовала это и тут же насторожилась.

— Что?

— Ты весь день от меня убегаешь.

Она моргнула.

— Никуда я не убегаю.

— Нет?

— Нет.

— Тогда почему ты всё время занята чем угодно, лишь бы не сидеть рядом?

Зоря уже открыла рот, чтобы ответить чем-нибудь колким, но поняла, что он прав.

После утреннего разговора, после того, как он взял её за руку, после той недосказанной фразы, оборванной Кузьмой, она и правда весь день находила себе дела. Перебирала травы. Мыла посуду два раза. Выходила во двор смотреть на забор, который и без того никуда не делся. Даже пол подмела там, где было и так чисто.

— Я была занята, — сказала она наконец.

— Угу.

— Что значит «угу»?

— То и значит.

Она скрестила руки на груди.

— Ты сегодня какой-то особенно самоуверенный для человека, который утром не мог донести себя до двери.

— Может, у меня открылось второе дыхание.

— Скорее третья глупость.

Он усмехнулся, но от чашки всё ещё не отрывался.

— Сядь, — сказал он вдруг.

Зоря прищурилась.

— Это приказ?

— Просьба.

Она постояла секунду.

Потом всё-таки села на край лавки. Не слишком близко. И не слишком далеко.

Между ними оставалось ровно столько места, чтобы оба могли делать вид, будто это ничего не значит.

За окном тихо шуршали листья. На печи сопел Кузьма. В доме пахло мятой и дымом.

Яр поставил чашку рядом и посмотрел на неё прямо.

— Утром мне не дали договорить.

— Смотря кто, — пробормотала Зоря.

— Твой домовой.

— Он не мой. Он сам по себе бедствие.

— Всё равно.

Он помолчал.

Зоря чувствовала, как у неё внутри снова собирается то самое странное напряжение — тёплое и тревожное одновременно. Захотелось встать. Или сказать что-нибудь злое. Или хотя бы напомнить ему, что он ранен и ему нельзя волноваться.

Ничего из этого она не сделала.

— Ты спросила, что бы мне было жаль, если бы я тогда умер, — сказал Яр.

Она медленно кивнула.

— Да.

— Я не успел бы сказать, что ты стала мне дороже, чем должна была.

Зоря не шевельнулась.

Только пальцы у неё медленно сжались на складке юбки.

Яр говорил негромко. Без красивых слов. Без того, чем люди обычно смягчают правду, когда боятся её спугнуть.

— Я не собирался, — продолжил он. — Когда пришёл сюда, думал только, как пережить этот год, не привязаться ни к дому, ни к тебе, ни к чему. Мне так проще всегда было. Пришёл — ушёл. Не остался — не потерял.

Он коротко усмехнулся.

— Не вышло.

Зоря слушала, не поднимая глаз.

Потому что если бы подняла, пришлось бы отвечать не только словами.

— Ты злишь меня, — сказал Яр. — Постоянно. Командуешь. Смотришь так, будто насквозь видишь. Всё время пытаешься делать вид, что тебе никто не нужен. И всё равно...

Он замолчал.

Зоря наконец посмотрела на него.

— И всё равно? — тихо спросила она.

Он выдержал её взгляд.

— И всё равно я всё время думаю о тебе.

В доме стало так тихо, что она услышала, как у Кузьмы на печи что-то скрипнуло под боком.

Будто сам дом осторожно повернулся и стал слушать.

Зоря открыла рот.

Закрыла.

Потом всё-таки сказала — хрипловато, не так уверенно, как хотела:

— Ты очень не вовремя решил быть честным.

— Знаю.

— И я не просила тебя...

— Знаю.

— И это всё очень неудобно.

— Да.

На последнем слове она всё-таки нервно усмехнулась.

— Почему ты со всем соглашаешься? Это раздражает.

— Потому что ты права.

— Не делай так.

— Как?

— Не смотри на меня так спокойно, когда говоришь такие вещи.

Он чуть склонил голову.

— А как мне смотреть?

Она беспомощно качнула головой.

— Не знаю.

И в этом «не знаю» было больше правды, чем в любом её прежнем упрямстве.

Яр медленно, очень медленно поднял руку. Не торопясь, давая ей время отпрянуть, оттолкнуть, отвести взгляд.

Зоря не отстранилась.

Тогда он коснулся кончиками пальцев её щеки.

У неё внутри всё дрогнуло так сильно, что пришлось задержать дыхание.

Его ладонь была тёплой. Немного шершавой. Очень осторожной — не как у человека, который привык брать, а как у того, кто до сих пор не до конца верит, что ему позволят.

— Я не хочу уходить, — сказал он тихо.

Зоря закрыла глаза на секунду.

Это было то, чего она боялась услышать.

И, наверное, хотела сильнее всего.

— Ты не можешь сейчас говорить такое, — прошептала она. — Ты ранен, у тебя жар, ты после превращения, ты...

— Я это думал и раньше.

Она открыла глаза.

Он всё ещё смотрел на неё так же прямо, так же спокойно.

Без нажима.

Без игры.

Просто правдой.

— Зоря, — сказал Яр, — я не умею красиво. Но если уж говорить как есть — я остался бы не потому, что должен. А потому, что хочу быть рядом с тобой.

У неё в горле стало тесно.

Слишком много всего разом.

Страх.

Радость.

Недоверие к собственной радости.

И то тихое, опасное счастье, которое она слишком давно не подпускала к себе близко.

— Ты сам не знаешь, о чём говоришь, — сказала она почти шёпотом.

— Знаю.

— Нет. Ты... — Она нервно облизнула губы. — Ты просто сейчас здесь, в доме, тебе тепло, тебя лечат, о тебе заботятся. Это не то же самое.

— Может быть, — согласился он. — Но я жил и в холоде, и один, и без заботы. И знаю разницу.

От этого ответа ей стало совсем нечем защищаться.

Она усмехнулась — слабо, обречённо.

— Ненавижу, когда ты говоришь разумные вещи.

— Вру. Это случайно выходит.

Зоря всё-таки улыбнулась.

Совсем чуть-чуть.

Яр заметил.

Конечно, заметил.

И, наверное, именно это дало ему смелость. Потому что в следующую секунду он чуть подался ближе.

Не резко.

Не требовательно.

Только настолько, чтобы она поняла.

Зоря замерла.

Сердце у неё застучало так громко, что, казалось, сейчас разбудит Кузьму.

— Если скажешь нет, — тихо произнёс Яр, — я остановлюсь.

Она смотрела на него и понимала, что всё ещё может отвернуться.

Сказать что-нибудь колкое.

Вспомнить про рану.

Про год.

Про страх.

Про то, что ведьмам нельзя так глупо доверяться тому, кто пришёл из ниоткуда.

Но вместо этого сама подалась к нему навстречу.

Совсем немного.

И этого оказалось достаточно.

Он поцеловал её осторожно.

Так, будто и правда боялся спугнуть.

Тёпло.

Мягко.

Почти неверяще.

У Зори на мгновение исчезли все мысли.

Остался только этот тихий, короткий поцелуй.

Тепло его ладони у щеки.

Запах трав, дыма и чего-то лесного, живого.

И чувство, будто мир вдруг стал одновременно и страшнее, и правильнее.

Когда он отстранился, между ними осталось всего несколько пальцев воздуха.

Оба молчали.

Потом Зоря выдохнула:

— Ну всё.

Яр моргнул.

— Что — всё?

— Теперь ты точно невыносим.

Он усмехнулся — почти счастливо.

— А до этого был терпим?

— Нет. Но теперь особенно.

Она хотела встать, но он успел коснуться её пальцев.

Не удерживая — просто спрашивая.

Зоря посмотрела вниз, на его руку, потом снова на него.

И вместо того чтобы уйти, пересела ближе.

Так, что плечо её коснулось его плеча.

Они сидели молча, в тёплой вечерней полутьме, слушая, как дом дышит вокруг них.

А с печи вдруг раздался совершенно трагический шёпот Кузьмы:

— Я всё-таки не сплю.

Зоря вздрогнула и закрыла лицо ладонью.

Яр тихо рассмеялся.

— Я сейчас скину тебя с печи, — безнадёжно сказала Зоря.

— Не надо, — отозвался Кузьма. — Я старый, хрупкий и вообще уже морально травмирован. Но, между прочим, очень рад.

— Замолчи.

— Молчу. Только одно скажу.

— Нет.

— Всё равно скажу, — важно ответил домовой. — Наконец-то. А то я уж думал, вы до зимы будете вокруг друг друга кругами ходить, как два пня с чувствами.

Яр снова рассмеялся, уже не скрываясь.

И Зоря, как ни старалась, тоже.