Глава 4

К вечеру жара спала.

Солнце уже клонилось к лесу, мягко позолачивая верхушки деревьев и крыши изб, а от земли поднимался тёплый, сладковатый запах нагретой травы, досок и огородной пыли. В доме у Зори стало особенно тихо и уютно: в печи что-то томилось, потрескивали тонкие лучины, на столе стояла миска с зеленью, ещё влажной после мытья, а в раскрытое окно тянуло вечерним воздухом и далёким криком перепелов с луга.

Зоря, вернувшись из деревни, сначала долго мыла руки у кадки, потом переоделась в сухое платье, собрала волосы заново и только тогда принялась разбирать травы, принесённые с собой. Делала она это сидя за столом, медленно, с усталостью в плечах, но с той же спокойной сосредоточенностью, с какой, наверное, и людей лечила: каждую веточку — на место, каждый корешок — отдельно, каждый лист — на просушку.

Яр стоял у двери, будто не зная, куда себя деть.

За день он так привык что-то делать, таскать, чинить, рубить, что теперь, в этой мирной тишине, собственная неподвижность ощущалась почти неловко.

Зоря подняла голову.

— Что стоишь? — спросила она. — Садись.

Он сел на лавку у окна, неохотно, как человек, которого заманили в ловушку простым словом. Некоторое время они молчали. Кузьма где-то под печью шуршал своим невидимым хозяйством, время от времени выразительно покашливая, словно напоминая, что он всё слышит и за всем присматривает.

Зоря перевязала очередной пучок полыни и сказала, не глядя на Яра:

— Хорошо сделал.

Он нахмурился.

— Что?

— Всё. Дрова, щеколду, доску у сарая.

— Это не сложно.

— И всё же хорошо.

Яр отвёл взгляд к окну.

Снаружи на закате медленно качались стебли мальв, в золотом воздухе кружила мошкара, и одна толстая пчела с гудением билась в оконную раму, не понимая, где выход. Он смотрел на всё это слишком долго, прежде чем коротко бросить:

— Не за что хвалить.

Зоря отложила травы и впервые за весь разговор посмотрела на него прямо.

— Почему это?

— Потому что я не мальчишка, которому за полено мёд дают.

В её глазах мелькнуло что-то мягкое. Почти удивлённое.

— А я и не мёд тебе даю, — сказала она. — Я просто сказала, что ты справился.

Яр сжал зубы.

Глупый разговор. Совсем глупый. Но от этих слов почему-то стало не по себе — будто что-то тёплое, давно забытое, вдруг коснулось его там, куда он никого не пускал. Его хвалили когда-то. Очень давно. Может, в другой жизни. До цепей, до бегства, до тех мест, где человек ценится лишь пока полезен, а после становится обузой или добычей.

Он резко встал.

— Хватит на меня смотреть так, будто я тебе щенок приблудный.

Зоря моргнула.

— А как я смотрю?

— Будто довольна.

— А я довольна.

Он развернулся к ней всем корпусом. Вечерний свет лёг ему на лицо, выделив резкие скулы, тень щетины и тот упрямый, почти сердитый блеск в глазах, который появлялся всякий раз, когда что-то задевало его сильнее, чем он хотел показать.

— Не надо, — глухо сказал он.

— Чего не надо?

— Этого.

Зоря медленно выпрямилась.

— Какого «этого», Яр?

Он помолчал. И не смог объяснить. Потому что сам толком не знал. Не надо было, чтобы она говорила спокойно. Не надо было, чтобы в доме, куда его привели неволей, было так тепло. Не надо было, чтобы домовой ворчал, как старый родственник, а хозяйка хвалила за починенную калитку так, словно в этом и вправду было что-то важное.

Не надо было, чтобы ему это нравилось.

Он отвернулся.

— Ничего.

Зоря ещё немного посмотрела на него, а потом вдруг вздохнула и поднялась.

— Ладно, — сказала она. — Если тебе легче злиться, злись. Только учти: щеколда и правда стала лучше. А дрова ты сложил ровнее, чем я.

Он покосился на неё почти с подозрением.

— Издеваешься?

— Нет.

— Тогда зачем говоришь?

Зоря взяла миску с перебранными травами и понесла её к полке.

— Потому что хорошую работу надо замечать. И потому что мне не трудно это сказать.

Яр медленно сел обратно.

Откуда-то из-под печи тут же донеслось довольное:

— Во-от. Я ж говорил, воспитывается.

— Кузьма, — очень ровно произнёс Яр, — если ты сейчас не замолчишь, я тебя в мешок посажу.

— Мешок он найдёт... — проворчал домовой. — Ты сперва свои мысли по углам собери, грозный.

Зоря тихо усмехнулась, но спорить с ними не стала. Вместо этого подошла к печи, сняла крышку с чугунка, и по избе тут же пошёл такой запах, что даже Яр невольно замолчал.

Пахло тушёной репой, луком, укропом, томлёной крупой и мясом — немного, но достаточно, чтобы домашнее тепло стало почти осязаемым.

— Ужинать будем, — сказала Зоря.

Кузьма возник из-под печи почти мгновенно, словно ждал только этого слова.

Он был уже умытый — если можно так выразиться о существе, у которого борода всё равно торчала во все стороны, — и даже пригладил на себе рубашонку. В руках домовой нёс маленькую деревянную ложку, серьёзно, как боярин несёт посох власти.

— Мне тоже положено, — заявил он сразу.

— Тебе всегда положено, — ответила Зоря.

— А ему? — Кузьма подозрительно покосился на Яра.

— И ему.

— Тогда следить буду.

— За чем? — не удержался Яр.

— За порядком трапезы, — важно ответил домовой.

Зоря расставила на столе миски. Яру — большую, себе — поменьше, а Кузьме, к его великой важности, — совсем крошечную, глиняную, с отколотым краем, но явно любимую. Домовой забрался на лавку, потом на стол, потом, подумав, перебрался на широкий подоконник рядом со своей миской, чтобы, как видно, держать под присмотром всех и всё сразу.

За окном уже синел вечер. В траве звенели кузнечики, где-то в деревне протяжно мычала корова, а над самым окном пронеслась ласточка — быстрая, чёрная, почти бесшумная. В избе же было светло от огня и так мирно, что даже стук ложек о край миски казался чем-то правильным и уютным.

Некоторое время ели молча.

Яр, как и прежде, быстро, но теперь уже не так настороженно. Зоря — спокойно, время от времени пододвигая к нему хлеб, будто это само собой разумелось. Кузьма же ел с невероятной сосредоточенностью, сопел, жмурился от удовольствия и временами одобрительно мычал себе под нос.

Потом вдруг замер, уставился на Яра и громко спросил:

— А ты во сне храпишь?

Яр медленно поднял глаза.

— Что?

— Храпишь, спрашиваю? — повторил Кузьма. — Мне важно. Я, между прочим, по ночам дом слушаю. Если кто храпит, я могу важное прошляпить.

Зоря прикрыла рот кружкой, пряча улыбку.

— Не знаю, — ответил Яр сухо. — Я себя во сне не слышу.

— А я услышу, — пообещал Кузьма. — Если захрапишь, толкну.

— Попробуй.

— Попробую. Только не ногой, я ж не зверь.

Зоря всё-таки фыркнула в кружку.

Домовой же, воодушевлённый вниманием, продолжил:

— И ещё. Не раскидывай сапоги у порога. И рубаху в сенях на гвоздь вешай, а не куда попало. И кружку не оставляй на лавке, от кру́жек круги. И если ночью опять вздумаешь в лес, хоть хлеба с собой возьми. А то стоял утром — смотреть жалко, ругаться приятно.

На последних словах Зоря уже не выдержала и рассмеялась — тихо, звонко, устало, но так искренне, что у неё даже глаза посветлели.

Яр посмотрел сперва на неё, потом на Кузьму.

— Ты всегда так много говоришь? — спросил он.

— Нет, — важно сказал домовой. — Только когда собеседник медленный.

— Кузьма, — мягко предупредила Зоря.

— А что Кузьма? Я ж стараюсь! — Он расправил плечики и повернулся к Яру. — Между прочим, я для тебя добро делаю.

— Это какое же?

— Домашнее.

— И в чём оно выражается?

Кузьма задумался, поскрёб бороду ложкой и наконец выдал:

— В том, что ты уже не похож на человека, который вот-вот укусит табуретку.

Несколько мгновений стояла тишина.

Потом Зоря согнулась от смеха так, что чуть не расплескала отвар.

Даже Яр не удержался — выдохнул через нос коротко и качнул головой, будто признавал поражение в поединке, в который и вступать не собирался.

Домовой тут же просиял.

— Во-от! — торжествующе воскликнул он. — Смешливость пошла. Я ж говорил — ещё дня три, и человеком станет.

— А сейчас кто? — с опасной вежливостью поинтересовался Яр.

Кузьма смерил его взглядом с головы до пят.

— Пока? Большая мокрая угроза с хорошими руками и дурным нравом.

Зоря снова тихо засмеялась, а потом, всё ещё улыбаясь, протянула Яру ещё хлеба.

— На, — сказала она. — Большой мокрой угрозе после трудового дня положено больше.

Он хотел отказаться. Уже почти открыл рот, чтобы буркнуть что-нибудь привычно колючее. Но увидел её лицо — спокойное, тёплое, с этой светлой усталостью после долгого дня, — и вместо этого просто взял хлеб.

Кузьма зорко это заметил и довольно кивнул.

— Ну, всё, — объявил он. — Приживается.

— Не надейся, — отрезал Яр.

— А я и не надеюсь. Я вижу.

В избе стало совсем темно за окнами. Зоря зажгла лучину, и мягкий золотой свет лёг на её волосы, на край стола, на мохнатую бороду Кузьмы, на руки Яра, лежащие возле миски. Маленький дом наполнился тихими звуками вечера: огонь потрескивал, сверчок стрекотал где-то у стены, домовой дожёвывал хлебную корку, а снаружи ветер шуршал листвой.

И в этот вечер, впервые с тех пор как его купили на шумном рыночном торгу, Яр вдруг поймал себя на том, что сидит не настороже.

Просто сидит за столом.

Ест тёплый ужин.

Слушает чужой смех.

И почему-то не ждёт удара.