Глава 5

Ночь опустилась на дом мягко, почти ласково.

После ужина Зоря убрала со стола, погасила лишний свет, прикрыла ставни только наполовину, чтобы в избу тянуло прохладой. Кузьма, сытый и до крайности довольный собой, ещё какое-то время шуршал под печью, бурча что-то про «людей, которых только и успевай к порядку приучать», потом затих. Снаружи стрекотали сверчки, в огороде шуршала трава, а от леса тянуло свежестью, сырой землёй и далёкой ночной водой.

Яр лежал на своей лавке, заложив руки за голову, и смотрел в темноту.

Он не спал, хотя день выдался тяжёлый и тело ныло приятно, по-честному, от работы. Сон не шёл. Слишком тихо было. Слишком мирно. Такие ночи не вызывали у него доверия.

На печи шевельнулась Зоря.

— Не спишь? — спросила она негромко.

Яр не сразу ответил.

— А ты?

— Я первая спросила.

В темноте послышалось, как она устраивается поудобнее, и край её ноги мягко скользнул по одеялу. Потом с печи спустился слабый золотой отсвет — Зоря зажгла маленькую свечу и прикрыла ладонью огонёк, чтобы он не полоснул по глазам.

Теперь в избе стало видно чуть больше: край стола, пучки трав под потолком, тень от оконной рамы на полу, очертания самой Зори — распущенные на ночь волосы тёмной волной по плечу, тонкая рубаха, босые ступни на краю печи.

Яр отвёл взгляд.

— Не сплю, — сказал он наконец.

— Почему?

— Привычка.

Зоря спустилась с печи легко, как кошка, взяла свечу и подошла к столу. Села, поджав под себя одну ногу, и некоторое время смотрела на пламя.

— У тебя их много, таких привычек? — спросила она.

— Каких?

— Не спать. Не есть досыта. Слушать каждый шорох, как будто за дверью кто-то ждёт.

Яр усмехнулся без веселья.

— Хочешь сказать, я нервный?

— Хочу сказать, ты живёшь так, будто мир всё время собирается тебя ударить.

Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— А разве нет?

Свеча тихо треснула.

За окном простучала по ставне ночная бабочка.

Зоря не отвела глаз.

— Иногда — да, — сказала она спокойно. — Но не каждую минуту.

— Ты ведьма. Тебе проще.

— Это почему же?

— Потому что ты здесь у себя дома. — Он чуть повёл подбородком, показывая на стены, на печь, на дом. — Всё здесь слушается тебя. Даже... — он запнулся, не желая вслух произносить «домовой», — даже твоя мелкая нечисть. А я чужой. И в доме, и в деревне, и, видать, в собственной шкуре тоже.

На последних словах голос его стал тише, почти глуше.

Зоря чуть склонила голову, словно вслушиваясь не в слова, а в то, что стояло за ними.

— Ты не нравишься людям, — сказала она.

— Это я уже заметил.

— И ты не стараешься им нравиться.

— А должен?

— Нет.

Он хмыкнул.

— Тогда чего спрашиваешь?

Зоря повела плечом.

— Потому что мне любопытно.

— Ведьма с любопытством — беда для окружающих.

— А мужчина с дурным нравом — нет?

В темноте снова мелькнула тень усмешки — короткой, почти неуловимой. Яр прикрыл глаза.

— Не думал, что ты такая разговорчивая по ночам.

— А я не думала, что ты умеешь слушать.

— Я и не умею.

— Врёшь.

Она поднялась, подошла ближе и поставила свечу на сундук у его лавки. Теперь золотистый свет лёг на его лицо — на шрам, на тень ресниц, на упрямо сжатый рот. Зоря остановилась рядом, но не слишком близко. Так, чтобы можно было уйти, если захочется.

— Яр, — сказала она мягче, чем прежде, — я не стану спрашивать, кто ты был, откуда и от кого бежал. Пока сам не скажешь.

Он резко открыл глаза.

— А если не скажу вовсе?

— Значит, не скажешь.

— И тебе этого хватит?

Зоря пожала плечом.

— На сегодня — да.

Он долго смотрел на неё снизу вверх.

— Странная ты, — проговорил наконец.

— Это тоже мне часто говорят.

— Не боишься.

— Тебя?

— Да.

Она задумалась — честно, без кокетства, без желания его задеть.

— Иногда, — сказала она. — Но не так, как следовало бы.

Этот ответ его почему-то удивил сильнее, чем если бы она просто рассмеялась.

— И что это значит?

Зоря чуть улыбнулась — устало, уголками губ.

— Что я боюсь не того, что ты сильный. А того, что ты однажды всё-таки уйдёшь, и окажется, что я не зря тебя выбрала.

Яр нахмурился.

— Не понял.

— И не надо, — тихо сказала Зоря. — Спи.

Она уже хотела забрать свечу, но он вдруг спросил:

— Почему ты одна?

Зоря остановилась.

Ночной свет стоял между ними тонкий, живой.

— А почему ты один? — спросила она в ответ.

— Я первый спросил.

Зоря хихикнула:

— А я хитрее.

Он чуть качнул головой.

— Это я заметил ещё на рынке.

Зоря вздохнула и всё же ответила:

— Мать умерла три зимы назад. С тех пор я здесь одна. Люди ко мне идут, когда у них жар, кровь, роды, дурной сон, хворь. Но в гости не зовут. На праздники тоже. Так проще всем.

— И тебе?

Она помолчала.

— Нет, — сказала честно. — Но я привыкла.

Некоторое время стояла тишина.

Потом Яр негромко произнёс:

— Я не привык.

Зоря посмотрела на него — долго, внимательно. Будто эти три слова были важнее всего, что он говорил раньше.

— Тогда и не привыкай, — ответила она.

И, взяв свечу, вернулась на печь.

Яр ещё долго не спал, но в ту ночь уже не потому, что ждал опасности.

Утром его разбудил запах хлеба и тихий стук ножа о деревянную доску.

Свет был уже яркий, летний. Солнечные полосы лежали на полу, на стенах, на краю лавки. За окном весело кричали птицы, в огороде кто-то возился — судя по недовольному бормотанию, Кузьма воевал с курицей, которая по одному ему ведомому праву считалась личным врагом дома.

Яр сел, сонно провёл рукой по лицу и увидел Зорю у стола.

Она уже умылась, заплела косу и надела светлое льняное платье с вышивкой по вороту. Рукава были закатаны по локоть, на столе лежали мешочки с травами, свернутые тряпицы, пузырьки, моток чистой нити, маленький ножик и горшочек с мазью.

— Проснулся, — сказала она, не оборачиваясь.

— Вижу.

— Это хорошо. Поешь.

Он хмуро глянул на неё.

— Опять командуешь.

— А ты опять слушаешься.

На это он ничего не нашёлся ответить.

Зоря поставила перед ним миску с творогом, мёдом и тёплым хлебом, потом начала собирать всё со стола в большую холщовую сумку.

— Куда собралась?

— В деревню.

— Опять кого-то лечить?

— Ага. И смотреть, не помер ли кто без меня с вечера.

Он ждал, что на этом разговор закончится. Но Зоря затянула шнурок на сумке, повернулась к нему и как ни в чём не бывало спросила:

— Пойдёшь со мной?

Яр поднял глаза.

— Зачем?

— Посмотришь, как я работаю.

— Мне это ни к чему.

— А мне — к чему.

— С чего бы?

Зоря чуть наклонила голову.

— С того, что люди в деревне уже и так думают всякое. Если ты живёшь у меня, пусть хотя бы видят, что не без дела мрачнеешь под окнами.

— То есть ты решила меня показать, как медведя на цепи?

— Медведи у нас, хвала богам, пока по улицам не ходят, — сухо ответила она. — А ты ходишь. Так что собирайся.

Он отложил ложку.

— Если я скажу нет?

— Скажешь. А потом всё равно пойдёшь.

Яр мрачно уставился в миску.

Из сеней донеслось ехидное:— И рубаху чистую надень! А то людей лечить пойдёте, а от тебя самого всех откачивать придётся!

— Кузьма, — не повышая голоса, сказала Зоря.

— Молчу! — тут же отозвался домовой. — Но правду ж говорю.

Через четверть часа они уже шли по деревенской улице.

Утро стояло ясное, тёплое, с золотой пылью в солнечных лучах и запахом скошенной травы. У колодца переговаривались бабы, дети гоняли палку, старик на завалинке чинил сеть, а у кузницы глухо стучал молот. Все, конечно, смотрели.

На Зорю — как всегда: кто с надеждой, кто с почтением, кто с настороженностью.

На Яра — иначе.

Дольше. Тише. Опасливее.

Он шёл рядом с ней, высокий, молчаливый, в чистой, но всё равно грубоватой рубахе, с тяжёлым взглядом и такой походкой, будто в любой миг мог сорваться с мирной дороги обратно в лес. Люди расступались почти так же, как перед самой Зорей.

— Они тебя боятся, — заметил он вполголоса.

— Нет, — ответила Зоря. — Тебя. Меня они просто не понимают.

— Велика разница.

— Для меня — большая.

По дороге Зоря останавливалась то у одного двора, то у другого. У мальчишки с опухшим глазом капнула настойкой и велела не лезть в крапиву без рубахи. У молодой бабы осмотрела обожжённую руку, смазала мазью и велела менять повязку утром и вечером. У старика послушала дыхание, нахмурилась, пообещала вечером зайти ещё раз с отваром.

И всё это — без важности, без напускной таинственности. Просто, быстро, по делу.

Яр шёл следом, сначала с видом человека, которого силой потащили на чужой праздник, потом внимательнее.

Он видел, как люди смотрят на Зорю, когда им больно. Не как на ведьму. Не как на опасность. Как на последнюю надежду. И видел, как она меняется рядом с ними: становится мягче голосом, короче словом, твёрже рукой.

— Ты всем помогаешь, — сказал он, когда они вышли на более широкую улицу.

— Почти.

— Даже тем, кто шепчется за спиной?

— Больные шепчутся меньше.

Он хотел ответить, но не успел.

Откуда-то справа, от просторного двора с новой резной оградой, послышались быстрые шаги. На дорогу почти выбежал молодой человек лет двадцати пяти — хорошо одетый, в светлой рубахе тонкого полотна, в сапогах мягкой кожи, с серебряной пряжкой на поясе. Волосы у него были аккуратно подстрижены, пальцы — слишком чистые для сельской работы, а лицо красивое, но сейчас раздражённо перекошенное.

Увидев Зорю, он сперва просиял, потом заметил Яра — и лицо его тут же изменилось.

— Зоряна! — воскликнул он. — Наконец-то. Я уже второй день ищу случая с тобой поговорить... — Он осёкся, глядя на Яра. — А это ещё кто?

Зоря остановилась.

— Доброе утро, Мирон.

Яр молча перевёл взгляд на молодого человека.

Мирон, видно, был из местных богачей: сын старосты, купца или зажиточного хозяина — один из тех, кто с детства не знает настоящего отказа и потому всякое неудобство принимает как личное оскорбление.

Он оглядел Яра с ног до головы так, будто увидел у Зори на поводке волка.

— Ты ходишь по деревне... с ним? — спросил он почти неверяще.

— Хожу, — спокойно ответила Зоря.

— С этим? — Мирон понизил голос, но возмущение только выросло. — Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Кто он вообще такой?

— Человек, — сказала Зоря.

Мирон нервно усмехнулся.

— Да ну? По виду — зверь зверем.

Яр медленно повернул к нему голову.

В воздухе что-то натянулось.

Зоря это почувствовала сразу. Чуть шагнула вперёд, незаметно, но так, чтобы оказаться между ними хоть краем плеча.

— Мирон, — сказала она ровнее, — следи за языком.

— А я что? Я правду говорю! — вспыхнул тот. — По всей деревне уже судачат: ведьма привела в дом невесть кого, страшилище какое-то, дикаря, а теперь ещё и по улицам с ним ходит! Тебе самой не совестно?

— Нет, — ответила Зоря.

— Тебе бы о репутации подумать! Ты молодая девушка!

— Это я заметила.

— И ты... — Мирон запнулся от бессилия. — Ты якшаешься с таким зверем!

Последнее слово прозвучало слишком громко.

На улице стало тише. Кто-то у колодца обернулся. Две бабы замерли с вёдрами. Даже кузнец у дальнего двора, кажется, перестал стучать.

Яр сделал шаг вперёд.

Всего один.

Но Мирон побледнел.

Не оттого, что Яр поднял руку или оскалился. Нет. Хуже. Он просто подошёл ближе и посмотрел на него сверху вниз тем спокойным, тяжёлым взглядом, от которого человеку сразу вспоминаются все грехи, даже если до этого он считал себя смелым.

— Повтори, — тихо сказал Яр.

Мирон сглотнул, но гордость, воспитанная достатком и безнаказанностью, удержала его на месте.

— А что? — выпалил он. — Разве не так? Посмотри на себя!

— Я и смотрю.

— Ты... ты при ней ходишь, будто имеешь право! А она — не для таких, как ты!

Зоря резко повернулась к Мирону.

— А для каких, Мирон? — спросила она холодно.

Он растерялся.

— Я не о том...

— Нет, именно о том. Так для каких? Для богатых? Для чистеньких? Для тех, у кого пояс серебром блестит? Для тех, кто считает, будто может указывать мне, с кем говорить и рядом с кем идти?

— Я о тебе забочусь!

— Нет. Ты заботишься о том, как тебе удобно меня видеть.

Мирон вспыхнул ещё сильнее.

— Да я с детства к тебе по-доброму! Я сколько раз звал тебя к нам в дом! Мать моя говорила, что тебе бы не мешало нормальную жизнь...

— Нормальную? — переспросила Зоря, и голос её стал совсем тихим. — Это где меня на крыльцо зовут через задний двор, чтобы я хворь сняла, а потом за стол не сажают? Это где шепчутся, будто без меня нельзя, но со мной стыдно? Такая жизнь?

Мирон открыл рот, но слов не нашёл.

Яр стоял молча.

И чем дольше он молчал, тем явственнее было: если Зоря сейчас не удержит этот разговор в словах, дальше уже будет не словами.

Мирон, не умея вовремя остановиться, вдруг вскинул подбородок и сказал:

— Как хочешь. Только потом не жалуйся, если этот твой зверь однажды покажет клыки.

Тут Яр действительно шагнул ещё ближе.

Но Зоря перехватила его за запястье.

Просто коснулась.

Не сильно.

И всё же он остановился.

Мирон это заметил. На лице его мелькнуло что-то вроде ревнивого изумления.

— Так он у тебя и вправду на привязи? — выдохнул он. — Да ты...

— Довольно, — сказала Зоря.

Теперь в её голосе было то, от чего начинали коситься даже самые смелые деревенские бабы и отворачивались самые упрямые мужики. Не крик. Не угроза. Холод.

— Ты перейдёшь улицу, Мирон. Сейчас. И забудешь, что вздумал учить меня, кого мне держать рядом.

Он побледнел уже не от Яра.

— Зоряна...

— Сейчас.

Несколько секунд он стоял, сжимая и разжимая пальцы. Потом бросил на Яра ненавидящий взгляд, на Зорю — обиженный, почти детский, и всё-таки отступил.

— Ты ещё пожалеешь, — пробормотал он.

— Иди, — устало сказала она.

Мирон развернулся и ушёл слишком быстрым шагом для человека, который хочет казаться спокойным.

Тишина на улице понемногу растаяла. Бабы у колодца вновь зашевелились, кто-то что-то шепнул, кузнец снова ударил по железу. Жизнь будто вернулась на место, только воздух ещё оставался натянутым.

Зоря отпустила запястье Яра.

— Не надо было, — сказал он.

— Чего именно?

— Останавливать меня.

— Надо было.

— Почему?

Она повернулась к нему.

Солнце лежало у неё на щеке, в косе запутался тонкий золотой волосок, а в глазах ещё не остыли холод и досада.

— Потому что он дурак, — сказала она. — А дураков на всех не напасёшься. Если ты начнёшь их бить, у нас времени на лечение не останется.

Яр фыркнул.

Это прозвучало почти как смех.

Зоря взглянула на него пристальнее.

— Ты и правда хотел его ударить?

— Нет.

— Врёшь.

— Может быть.

Она покачала головой.

— Вот потому и остановила.

Они пошли дальше по улице.

Некоторое время молчали. Потом Яр низко, почти нехотя спросил:

— Он за тобой ухаживает?

Зоря покосилась на него.

— А тебе что?

— Ничего.

— Тогда и не спрашивай.

Он мрачно посмотрел вперёд.

— Просто любопытно.

— Ведьма с любопытством — беда для окружающих. А ты, выходит, тоже недалеко ушёл.

Он хотел съязвить, но не стал.

Через несколько шагов Зоря всё-таки ответила:

— Он не за мной ухаживает. Он за своей удобной мечтой. В ней я хорошая, тихая, благодарная и живу так, чтобы людям было спокойно. А я не такая.

— Это я уже понял.

— И что понял ещё?

Яр посмотрел на неё искоса.

— Что называть тебя девушкой, которая якшается со зверем, — глупо.

— Вот как? И почему же?

Он помолчал. Потом сказал совсем тихо:

— Потому что зверь здесь, похоже, не я.

Зоря несколько мгновений смотрела на него — и вдруг рассмеялась. Не громко, но так светло, что у него самого что-то дрогнуло внутри, совсем не к месту.

А потом она поправила сумку на плече и сказала:

— Идём, Яр. Если уж ты сегодня со мной, будешь не только людей пугать, но и корзины носить.

— Вот, значит, зачем я тебе.

— Конечно. А ты думал — для красоты?

Он хмыкнул и, не споря, забрал у неё сумку.

И это заметили все.