Глава 6

К вечеру вся деревня уже знала.

Не всё, разумеется, а только то, что деревня всегда узнаёт первой и охотнее всего: не правду, а её самый шумный, самый удобный для пересуда обломок.

У колодца, где с утра бабы стирали бельё и по очереди тянули воду, уже судачили вполголоса, но так, чтобы каждая слышала каждую.

— Видала? Прямо рядом шёл.— Видала.— И сумку её нёс.— Вот то-то и оно.— Смотрел-то как...— А она? Она его не гнала.— Не гнала? Да она его будто нарочно всем показывает.— Ведьма, что с неё взять.— Ведьма ведьмой, а девка молодая.— Молодая-то молодая, а ум, видно, лес унёс.

У кузницы разговор был другой, грубее.

— Я б такого к двору не подпустил.— Да чего там, свернул бы шею и в овраг.— Ты свернул бы... Ты его видел?— Видел.— Ну и молчи тогда.— А всё равно нечисто это.— Нечисто не нечисто, а старуху Берестову она вчера на ноги подняла.— Подняла-то подняла. А мужика зачем в дом притащила?— Может, для работы.— Ага. Видел я, как он на неё смотрит. Там не только работа.

У детей всё было проще и жестче.

Они сначала бегали за Зориным плетнём, надеясь увидеть «лесного человека», потом спорили, есть ли у него клыки и может ли он по ночам оборачиваться, а потом один рыжий мальчишка поклялся, что собственными глазами видел, как Яр взглядом довёл Мирона почти до смертного пота.

К вечеру это уже превратилось в:

— Он как глянул — так у Мирона аж ноги подкосились.— Да не ноги, а язык.— Да не язык, а душа в пятки!— А Зоря ему только пальцем тронула — и он сразу смирный.

Вот последнее особенно пришлось по вкусу деревне.

Кому-то в этом виделась ведьмина власть. Кому-то — мужская покорность, ещё более подозрительная в таком крупном и мрачном человеке. Кому-то — почти непристойная близость.

И чем меньше люди знали, тем охотнее додумывали.

К закату слух уже оброс такими подробностями, каких не было и быть не могло:будто Зоря привела Яра не с рынка, а из самого леса;будто он выкуплен ею за странную цену — не серебром, а заговорённой костью;будто спит он не на лавке, а у её порога, как сторожевой зверь;будто в её доме по ночам рычат;будто Мирон чуть ли не свататься к ней пришёл, а Яр его с улицы одним взглядом вышвырнул.

Слухи ползли, как дым под стрехой, — медленно, неизбежно, просачиваясь всюду.

До дома Зори они добрались раньше, чем она сама.

Когда они с Яром вернулись, солнце уже садилось, разливая по двору тёплую медь. Кузьма сидел на заборе и ждал их так, как ждут вестей после сражения.

Едва калитка скрипнула, он прищурился и объявил:

— Ну всё. Вас уже поженили, прокляли, рассорили и помирили. Всё до ужина успели.

Зоря устало прикрыла глаза.

— Кто?

— Все, — с наслаждением ответил Кузьма. — Бабы у колодца, дед у мельницы, Фекла с тремя курами и даже тот беззубый Семён, которому вообще бы помолчать, а он всё равно своё вставил.

Яр захлопнул калитку чуть громче, чем следовало.

— Что именно говорят?

Кузьма довольно спрыгнул с забора.

— О-о-о. Да разное. Что ты у нас зверь лесной. Что хозяйка тебя на слове держит. Что ты на неё смотришь, как голодный на печёное. Что она тебя по деревне водит, будто всем назло. Что...

— Хватит, — сказала Зоря.

— А ещё, — не унимался домовой, — что Мирон теперь у себя по двору ходит, как петух после драки: перья целы, а гордости нет.

Яр хмыкнул.

Зоря покосилась на него.

— Тебе весело?

— Нет.

— Врёшь.

Он не ответил.

Но в уголке его рта и правда мелькнуло что-то тёмно-довольное, и Зоря это заметила. Ничего не сказала, только покачала головой и пошла к крыльцу.

Вечер прошёл вроде бы мирно.

Однако на другой день ревность Мирона дала о себе знать уже не слухами, а делом.

Сначала он не подошёл к ним открыто.

Появился как бы случайно — у двора вдовы Марфы, куда Зоря зашла осмотреть ребёнка с сильным кашлем. Стоял у забора, будто мимо шёл, но слишком уж хорошо одет был для «мимо». Белая рубаха, новый пояс, волосы приглажены, сапоги натёрты. И взгляд — нехороший, цепкий, особенно когда он замечал Яра рядом с Зорей.

Яр заметил его сразу, но промолчал.

Потом Мирон снова встретился им у лавки с солью. Потом — у колодца. Потом — у церкви на краю деревни, куда Зоря заносила отвар старухе, не способной сама дойти до её дома.

Это уже переставало быть случайностью.

Наконец к полудню, когда Зоря вышла из двора ткача и на ходу вытирала руки чистой тряпицей, Мирон всё же преградил им дорогу.

Улица в этот час была людная: телега с сеном, двое ребятишек, баба с корзиной яиц, старик у плетня. Никто, конечно, не остановился слушать. Но все замедлились.

Мирон стоял прямо перед Зорей, старательно делая вид, будто Яра рядом вовсе нет.

— Нам надо поговорить, — сказал он.

Зоря даже не сбавила шага.

— Мы уже говорили.

— Нет. Не так. Нормально.

— Это как?

— Без него.

Яр медленно перевёл на него взгляд.

Мирон, как и накануне, это почувствовал. Горло его дёрнулось, но он стоял упрямо, из последних сил удерживая лицо.

Зоря остановилась.

— Если хочешь что-то сказать мне, говори при нём, — произнесла она спокойно.

— Зачем ты это делаешь? — спросил Мирон резко. — Нарочно, да? Чтобы все глазели? Чтобы мне досадить?

На последних словах Зоря даже моргнула от удивления.

— Тебе?

— А кому ещё? — Он шагнул ближе. — Ты же знаешь, как к тебе здесь относятся. Ты знаешь, что тебе стоит только захотеть, и...

— И что? — перебила она.

— И всё могло бы быть иначе!

— Для кого?

Мирон вспыхнул.

— Для тебя! Для нас!

Это «нас» прозвучало так громко и жалко одновременно, что даже баба с яйцами на другой стороне улицы замерла с открытым ртом.

Зоря очень медленно свернула тряпицу и убрала её в сумку.

— Мирон, — сказала она, — у нас с тобой нет никакого «нас».

Он побледнел.

— Потому что появился он? — выдохнул он, наконец глянув на Яра уже без притворства. — Потому что ты подобрала это... это чудовище с дороги, и теперь тебе, значит, милее такой?

Яр сделал полшага вперёд.

Зоря не обернулась, но подняла руку чуть в сторону, останавливая его без прикосновения. Он замер, и это вышло настолько естественно, что Мирон увидел и это тоже. В его лице мелькнула новая боль — уже не только ревность, но и унижение.

— Не смей, — тихо сказала Зоря.

— Я говорю правду!

— Нет. Ты оскорбляешь человека, потому что боишься, что рядом с ним сам кажешься меньше.

Мирон открыл рот и тут же закрыл.

На улице стало совсем тихо.

— Я меньше? — переспросил он.

— Да.

— Перед ним?

— Перед собой.

Это ударило сильнее всего.

Он стоял несколько мгновений, не в силах отвести от неё глаз, будто надеялся, что она сейчас смягчится, хотя бы наполовину, хотя бы взглядом. Но Зоря смотрела спокойно и холодно. Не злой была — хуже. Решившей.

Тогда Мирон перевёл взгляд на Яра.

— Ты хоть понимаешь, во что влез? — спросил он уже совсем другим тоном. — Думаешь, если она тебя кормит и по двору водит, ты уже ровня людям здесь?

Яр ответил не сразу.

Он стоял расслабленно, даже лениво на вид, но в этой мнимой неподвижности было больше угрозы, чем в открытом рыке.

— А я и не собираюсь быть тебе ровней, — сказал он наконец.

Мирон на миг опешил.

— Это ещё почему?

— Потому что ниже мне некуда.

У стоявшего у плетня старика вдруг сорвался короткий кашель, подозрительно похожий на смех.

Мирон побагровел.

— Ты...

— Всё, — отрезала Зоря. — Довольно.

Она шагнула вперёд, и теперь уже именно Мирон невольно подался назад.

— Ты хочешь ревновать — ревнуй молча. Хочешь злиться — злись у себя дома. Но если ещё раз посмеешь говорить со мной так, будто я что-то тебе должна, или оскорблять человека рядом со мной только за то, что он тебе не по зубам, — больше я к вам во двор не приду. Ни к твоей матери, ни к отцу, ни к тебе.

Мирон побледнел уже по-настоящему.

— Ты не можешь так, — проговорил он.

— Могу.

— Мать больна.

— Вот потому и подумай, прежде чем открывать рот.

Он дёрнулся, будто хотел схватить её за рукав, но не успел даже поднять руку.

Яр просто посмотрел.

И Мирон передумал.

Зоря обошла его, не касаясь. Яр двинулся следом. Когда они уже прошли несколько шагов, сзади раздался глухой, почти отчаянный голос:

— Зоря!

Она не обернулась.

— Я ведь правда тебя любил.

Теперь остановился Яр.

Но не Зоря.

Она только чуть замедлила шаг, потом сказала, не поворачиваясь:

— Нет, Мирон. Ты любил то, какой тебе хотелось меня видеть.

И пошла дальше.

Они свернули за угол, на более тихую улицу, где росли старые липы и пахло прогретой корой. Только тогда Зоря выдохнула — коротко, как будто всё это время держала в груди тугой узел.

Яр шёл рядом молча.

Потом произнёс:

— Он жалок.

Зоря покачала головой.

— Нет. Просто избалован.

— Разница мала.

— Для него — большая.

Он посмотрел на неё искоса.

— Ты его жалеешь?

— Немного.

— Зря.

Зоря устало усмехнулась.

— А ты никого не жалеешь?

Он подумал.

— Тех, кто лезет не туда, — нет.

— Даже если им больно?

— Особенно если им больно от собственной глупости.

Она хмыкнула.

— Жестокий ты.

— А ты мягкая.

— Вот уж нет.

Он на это ничего не ответил.

Потому что оба уже понимали: дело было не в мягкости и не в жестокости. А в том, что Зоря защищала его. Снова. При людях. Не потому, что не могла иначе, а потому что выбрала.

И это было опаснее любых слухов.

А слухи к вечеру, разумеется, стали ещё гуще.

Теперь в деревне уже с уверенностью говорили, что:Мирон приревновал Зорю к её лесному чужаку;Зоря при всех отказала богатому жениху;а Яр так посмотрел на него, что тот чуть не лишился дара речи.

Кузьма, когда услышал очередную версию от соседской девчонки, принёсшей молоко, только важно кивнул и сказал:

— Мало рассказывают. Надо бы ещё добавить, что он ради хозяйки троих волков голыми руками задрал. Для внушительности.

— Кузьма, — устало сказала Зоря.

— Молчу, молчу. Но слухи надо либо давить, либо украшать. Иначе скучные будут.