Глава 7

К вечеру Мирон готов был взвыть.

Слухи ползли по деревне быстро, но хуже всего было не это. Хуже всего было то, с каким удовольствием люди теперь на него смотрели.

Не в лицо, конечно. В лицо у них у большинства хватало ума держаться прилично. Но стоило Мирону пройти мимо колодца, как бабы тут же начинали говорить тише — и слишком уж дружно прятали улыбки. Стоило показаться у лавки, как мужики у входа переглядывались. А уж если кто и заговаривал с ним, то непременно с таким видом, будто ничего не произошло, а это всегда значило обратное.

Он шёл по улице, стараясь не смотреть по сторонам.

Солнце клонилось к вечеру, под ногами скрипела сухая пыль, у плетней пахло укропом и нагретой древесиной. Всё было как обычно — и именно поэтому особенно невыносимо. Деревня жила своей жизнью, а он в этой жизни вдруг стал тем, о ком судачат.

Из-за угла выскочили двое мальчишек, лет по девять, не больше. Один — рыжий, конопатый, другой — щербатый, в одной порванной лапте.

Они сначала не заметили Мирона, а потом заметили — и, разумеется, не смогли пройти мимо.

— Ой, гляди, — громко сказал рыжий, толкнув друга в бок. — Жених идёт.

Щербатый тут же заржал.

— Которого ведьма отшила?

— Не ведьма, а зверь еёний!

— А-а, точно. Это которого одним глазом — и всё, язык отнялся?

Они уже не просто говорили — они играли на публику, хотя вокруг, как назло, никого почти не было. Для детей этого и не нужно. Им достаточно знать, что их слышат.

Мирон остановился.

— А ну пошли отсюда, — сказал он сквозь зубы.

Рыжий расплылся в улыбке до ушей.

— А то что? Позовёшь своего батюшку?

— Или скажешь Зоряне, чтоб заговорила нас до смерти? — подхватил щербатый.

Мирон шагнул к ним.

Мальчишки тут же прыснули в стороны, как воробьи, но отбежав на безопасное расстояние, рыжий обернулся и крикнул:

— Гляди, не ходи к ведьме! Там чужак ревнивый!

И оба, гогоча, унеслись за угол.

Мирон стоял посреди дороги, чувствуя, как в лице всё горит.

— Поганцы, — выдохнул он.

— Сам виноват.

Голос отца он узнал сразу.

Тот стоял у ворот, подбоченившись, и смотрел на сына без всякой жалости. Высокий, крепкий ещё мужик, с бородой, уже тронутой сединой, в добротной рубахе и с таким взглядом, от которого Мирону даже в детстве не по себе бывало.

Отец медленно сплюнул в пыль и раздражённо цокнул языком.

— Ну и чего стоишь столбом? Полдеревни теперь ржёт.

— Никто не ржёт, — буркнул Мирон, подходя ближе.

Отец посмотрел на него так, что стало ясно: врать сейчас — последнее дело.

— Да неужели? — протянул он. — А мне, значит, почудилось, как у лавки Прохор лыбился? Или как бабы у колодца при моём имени замолкли? Думаешь, я глухой?

Мирон сжал зубы.

— Она сама меня выставила.

— А ты чего полез? — Отец снова цокнул, ещё злее. — Я тебе что говорил? Если баба на тебя не смотрит — не лезь. Тем более эта. У неё и без тебя голова своя.

— Она с этим зверюгой по деревне таскается!

— Ну и таскается, — отрезал отец. — Тебе-то что? Мужиков мало? Пусть хоть с медведем за руку ходит, если ей хочется.

— Батя!

— Что — батя? — Он шагнул ближе и понизил голос. — Ты не маленький уже, Мирон. А повёл себя, как дурак. При людях. При ней. При нём. Думаешь, красиво вышло?

Мирон отвернулся.

Красиво не вышло. Это он и сам знал.

Отец выдохнул через нос.

— И ладно бы просто получил отказ. С кем не бывает. Так нет — ты ещё устроил всё так, будто тебя от миски отогнали. Срам.

Слово ударило больнее, чем хотелось бы.

Мирон резко обернулся.

— Да что вы все на него смотрите, будто он бог весть кто? Он же никто. Пришлый. Грязный. Дикий. Ясно же, что он при ней только потому, что она его на слове держит!

Отец прищурился.

— А вот это тебя особенно жжёт, да?

Мирон промолчал.

— Что она его держит, а тебя — нет?

— Батя, не надо.

— А я всё-таки скажу. — Отец опёрся плечом о ворота. — Ты злишься не на него. Ты злишься, что она тебя не выбрала. И чем раньше это поймёшь, тем меньше глупостей натворишь.

— Я ничего не собираюсь творить.

— Дай-то боги.

Но в голосе отца веры не было.

Позже, уже ближе к ночи, когда жара спала и у амбара за двором собрались молодые мужики, Мирон всё ещё кипел.

Там были свои — Глеб, сын мельника, плечистый, громогласный, с привычкой смеяться слишком громко; Павел, худой, колючий на язык; и Степан, двоюродный племянник старосты, вечно ищущий случай показать свою удаль там, где риска поменьше.

Пили слабую медовуху, сидя на брёвнах, щёлкали семечки, ругались на жару и комаров. Сначала разговор шёл о сенокосе, потом о лошадях, потом кто-то, конечно же, вспомнил дневную сцену.

Глеб первым не удержался.

— Ну ты, брат, дал сегодня, — сказал он, глядя на Мирона поверх кружки. — Вся деревня гудит.

Павел фыркнул.

— Ага. Я у кузни был, так там уже трое спорили, кто страшнее — сам этот лесной или как Зоря на тебя глянула.

Степан заржал.

— Да не ври, не трое. Пятеро.

Мирон мрачно отпил медовухи.

— Очень смешно.

— Да ладно тебе, — сказал Глеб уже мягче. — Бывает.

— Что бывает? — огрызнулся Мирон. — Когда тебя перед всей деревней выставляют дураком?

Павел пожал плечами.

— Если лезешь не ко времени — бывает.

— Я не к тебе лез, чтоб ты меня учил.

Павел поднял ладони.

— Всё, всё. Чего завёлся.

Но Мирон уже завёлся.

— Вас бы так. Посмотрел бы я.

Степан, до того лишь посмеивавшийся, сощурился и подался вперёд.

— А чего ты вообще спустил? — спросил он. — Я б на твоём месте не оставил так.

Глеб покосился на него.

— Начинается.

— А что начинается? — Степан развёл руками. — Я правду говорю. Она кто? Баба одна, живёт на отшибе. Он кто? Пришлый, без роду без племени. А ведут себя, будто выше всех.

— Не выше, — буркнул Мирон. — Просто им всё сходит.

— Потому что никто не хочет связываться, — вставил Павел. — С ведьмой — себе дороже.

Степан фыркнул.

— Да брось ты. Все их боятся, вот и всё. А если ткнуть разок носом — быстро вспомнят, что не одни в деревне живут.

Глеб нахмурился.

— Ты это к чему сейчас?

Степан посмотрел на Мирона.

— К тому, что не мешало бы их припугнуть. Обоих.

Мирон медленно поставил кружку на землю.

— Как это — припугнуть?

Степан пожал плечами, словно речь шла о чём-то совсем обыденном.

— Ну как. Прийти вечером. Поговорить по-мужски. Объяснить, чтоб по деревне не разгуливали, людей не бесили. Чужака — особенно. Он тут никто. Пусть знает место.

Павел скривился.

— «Поговорить по-мужски» — это у тебя обычно кулаками, если собеседник не согласен.

— А если согласен — ещё лучше, — ухмыльнулся Степан.

Глеб покачал головой.

— Дурная затея.

— Почему?

— Потому что это дом Зори. Не кабак у тракта. И потому что, если тот здоровяк тебе челюсть свернёт, я потом смеяться буду до жатвы.

Степан отмахнулся.

— Не один пойду.

И снова посмотрел на Мирона.

Слишком прямо.

Слишком понятно.

Мирон почувствовал, как внутри неприятно шевельнулось что-то тёмное, стыдное и очень соблазнительное.

Пойти. Не одному. Не драться, нет. Просто показать. Просто напомнить. Просто сделать так, чтобы Яр наконец понял: здесь не лес, и не всё ему позволено.

— Ну? — спросил Степан. — Или так и будешь ходить с кислой рожей, пока дети дразнят?

Удар попал точно.

Мирон вскинул голову.

— Не дети меня задевают.

— А кто? — лениво спросил Павел. — Он?

— Она, — глухо сказал Мирон прежде, чем успел прикусить язык.

Все трое замолчали.

Глеб вздохнул, потёр переносицу.

— Ну вот. Так я и думал.

Степан усмехнулся — коротко, без тепла.

— Тем более. Значит, надо идти.

Павел покачал головой.

— Слушай, Мирон. Если честно — худая это мысль. Одно дело позубоскалить, другое — к ведьме во двор лезть. Потом ещё коровы дохнуть начнут, и все на нас пальцем покажут.

— Да никто не узнает, — отмахнулся Степан. — Вечером зайдём. Постучим. Скажем пару ласковых. Если полезет — осадим. Всё.

— Ага, «всё», — буркнул Глеб. — А потом Яр тебе голову оторвёт, и тоже будет «всё».

Степан упрямо повёл плечом.

— Не оторвёт. Трое против одного.

— Там ещё Зоря.

— Баба.

На этот раз даже Павел поморщился.

— Ты её плохо знаешь, если думаешь, что это ничего не меняет.

Мирон молчал.

Он слышал их всех, но будто издалека. Перед глазами стояла не эта вечерняя посиделка, а Зоря на улице — холодная, спокойная, чужая. И Яр рядом с ней. Молчаливый. Уверенный. Как будто ему действительно есть место возле неё.

Это жгло хуже насмешек.

Глеб, видя, как Мирон уходит в себя, толкнул его локтем.

— Эй. Ты хоть думай, прежде чем делать глупость. Хочешь ещё сильнее всё испортить?

Мирон криво усмехнулся.

— А что, по-твоему, мне теперь? Сделать вид, будто ничего не было?

— Ну... — Глеб почесал подбородок. — Для начала — да.

Степан фыркнул.

— Вот потому ты и будешь всю жизнь у мельницы сидеть. А я говорю — надо действовать.

Павел вздохнул.

— Тебе бы только действовать, лишь бы руками. Головой ты устаёшь, что ли?

— Зато не ною, как некоторые.

— Это кто тут ноет?

— Да оба вы.

— Тихо, — оборвал их Мирон.

Они замолчали.

Он сидел, опершись локтями о колени, и смотрел в землю.

Потом поднял глаза на Степана.

— Если идти, — сказал он медленно, — то не бить.

Глеб выругался вполголоса.

Павел тоже тихо, но очень выразительно произнёс:

— О, только не это.

Степан, наоборот, расплылся в довольной улыбке.

— Да кто говорит бить? Так. Попугать слегка.

— Чтобы он из дома вышел, — добавил Мирон, уже словно оправдываясь перед самим собой. — И понял, что здесь ему не рады.

— Во-от, — кивнул Степан. — Наконец разумный разговор.

Глеб смотрел на них мрачно.

— Вы оба дураки.

— Может, и так, — отрезал Мирон. — Но я не хочу больше быть посмешищем.

Павел бросил в пыль шелуху от семечки.

— А после этого, думаешь, станешь?

Никто не ответил.

Ночь надвигалась медленно. Где-то в стороне тявкала собака, за деревней гудели поздние жуки, в тёмных окнах зажигались огни.

И вместе с ночью в Мироне крепла та самая дурная решимость, от которой потом редко бывает что-то хорошее.

Он ещё мог передумать.

Но уже не хотел.