Глава 8

К вечеру дом притих так, как притихает перед бурей — не мирно, а настороженно.

Солнце уже село за лес, и на дворе быстро густели сумерки. В окне ещё держался тусклый сероватый свет, но в избе пришлось зажечь лучину. Она потрескивала у печи, бросала рваные тени на стены, на стол, на травы под потолком. Пахло дымом, горячим железом заслонки, сушёной полынью и чем-то горьким, почти лекарским — Зоря крошила в ступке коренья для завтрашних отваров.

Яр сидел у порога на низкой лавке и правил ременной пояс ножом. Лезвие тихо скребло по коже, и этот звук раздражал его самого, потому что совпадал с тем, что скребло внутри.

Зоря несколько раз посмотрела на него украдкой, потом не выдержала:

— Да скажи уже.

Он не поднял головы.

— Что?

— Что тебя грызёт.

— Ничего.

— Врёшь.

Нож в его руке замер.

— Ты всегда всё видишь, да?

— Когда человек сидит с таким лицом, будто вот-вот стену укусит, — да, вижу.

Он усмехнулся краем рта, но как-то зло.

— Удобно тебе.

— Нет, — спокойно сказала Зоря. — Мне от этого чаще лишняя головная боль.

Яр положил нож на колено и наконец посмотрел на неё.

— У тебя сегодня по деревне лица были.

— Какие ещё лица?

— Такие. — Он повёл плечом. — Смотрят, молчат, а внутри уже всё решили.

Зоря растёрла между пальцами сухой лист, понюхала, отложила.

— Они всегда так смотрят.

— Сегодня — хуже.

— Сегодня им было интересно.

— Нет. — Он коротко качнул головой. — Сегодня они ждали.

Теперь уже она подняла на него глаза.

— Чего?

— Что дальше будет.

Зоря молчала пару ударов сердца. Потом отвернулась к ступке.

— Пусть ждут.

— Тебе всё равно?

— Мне? — Она сухо усмехнулась. — Я тут живу. Мне давно не всё равно. Просто я привыкла не плясать под каждый чужой шёпот.

Яр помолчал, глядя в темнеющее окно.

— Мирон не отстанет.

Зоря резко, коротко стукнула пестиком по ступке.

— Знаю.

— И ты всё равно днём так с ним говоришь.

— А как надо было? — Она повернулась к нему. — Улыбнуться? Извиниться? Сказать: "Прости, Мирон, что я не та, какую тебе удобно любить"?

Яр прищурился.

— Я не это сказал.

— А что ты сказал?

— Что он не отстанет.

Она устало выдохнула.

— И что ты предлагаешь?

— Ничего. — Он поднялся. — Просто говорю, как есть.

— Нет, Яр. Когда ты таким голосом "просто говоришь, как есть", это обычно значит, что ты уже мысленно кому-то шею свернул.

Он медленно подошёл к столу.

— А если и так?

Зоря встретила его взгляд, не отступив.

— Тогда сначала скажи мне.

— Зачем?

— Затем, что это мой дом. Моя деревня. Мои люди, какими бы дурными они ни были. И если здесь будет кровь, я хочу знать — чья и за что.

Он долго смотрел на неё.

Потом тихо сказал:

— Ты всё ещё считаешь их своими?

— Да.

— Даже таких, как он?

— Даже таких.

Яр усмехнулся — уже без всякого веселья.

— Зря.

— Может быть.

Они замолчали.

Лучина трещала. За стеной шуршал ветер в смородине. Из-под печи не доносилось ни звука — Кузьма, видно, тоже чуял неладное и сидел тихо, как мышь перед совой.

Яр вдруг спросил:

— Если придут, ты откроешь?

Зоря ответила не сразу.

— Открою.

— Зря.

— Если не открою, начнут ломиться.

— А так войдут.

Она вскинула бровь.

— Ты это сейчас говоришь, будто сам стоять не собираешься.

Он шагнул ещё ближе. Теперь между ними был только край стола.

— Я стоять буду, — сказал Яр негромко. — Но если они придут ночью к твоему дому, разговаривать я с ними долго не стану.

Зоря вскинула голову.

— А я стану.

— И к чему это приведёт?

— Может, ни к чему. Может, хоть один из них вспомнит, что он человек.

— А если нет?

— Тогда ты меня не перебиваешь.

Он хмыкнул.

— Приказываешь?

— Предупреждаю.

— Ведьма.

— Зверь.

На миг у него дрогнул рот — почти улыбка, почти что-то тёплое. Но не успело родиться, как снаружи скрипнула калитка.

Оба обернулись одновременно.

Во дворе послышались голоса. Мужские. Глухие, подвыпившие, с той храбростью, которая всегда приходит кучей.

Яр выпрямился весь, как натянутая тетива.

Зоря опустила пестик на стол.

— Сколько? — тихо спросила она.

Он прислушался.

— Четверо.

— Узнал?

— Мирон. Степан. Ещё двое.

Кузьма шепнул из-под печи:

— Ой, беда...

Кулак глухо ударил в дверь.

— Зоря! — крикнул Мирон. — Открой!

Яр уже стоял у двери.

— Не надо.

— Надо, — сказала Зоря.

— Я сам.

— Нет.

Он резко повернулся к ней.

— Ты правда думаешь, что они пришли "поговорить"?

Она подошла ближе, быстро, сердито.

— А ты правда думаешь, что если я спрячусь за твоей спиной, они уйдут умнее, чем пришли?

Снаружи загоготал Степан.

— Эй! Спите там, что ли?

Яр не сводил с неё глаз.

— Зоря.

— Не спорь.

— Потом не жалей.

— Потом посмотрим.

Она отодвинула его плечом — не сильно, но так уверенно, что он отступил на полшага просто от неожиданности. Сняла засов и распахнула дверь.

На крыльце стояли четверо.

Мирон — впереди, бледный и злой, с тем особым выражением лица, когда человек сам уже понимает, что сделал глупость, но остановиться не может, потому что тогда придётся признать это вслух. Степан рядом — ухмылка кривая, глаза блестят нехорошо. Павел и Глеб держались позади, и оба уже выглядели так, будто рады были бы оказаться где угодно, только не здесь.

Зоря осталась в проёме.

— Ну?

Мирон сглотнул.

— Надо поговорить.

— Говори.

— Не на пороге.

— Именно на пороге.

Степан осклабился.

— Гляди, какая гордая.

— А ты, гляжу, опять не там открыл рот, — отрезала Зоря.

Улыбка у него дёрнулась.

Мирон шагнул ближе.

— Зоря, я не хочу ссориться.

— Поздно.

— Ты даже не даёшь сказать.

— Так говори.

Он запнулся, потому что всё, что он придумал днём, сейчас вдруг показалось глупым. И всё же выдавил:

— Отпусти его.

Зоря даже не сразу поняла.

— Кого?

— Его. — Мирон кивнул в темноту за её спиной, где стоял Яр. — Пусть убирается из твоего дома.

— С чего бы?

— С того, что он здесь чужой.

— А ты, значит, свой?

Мирон покраснел.

— Я не об этом.

— Нет, именно об этом.

Степан подался вперёд.

— Да хватит уже языком мести. Мы ж по-хорошему. Пусть твой зверёныш валит обратно в лес, пока ему ноги целы.

Внутри дома воздух будто посерел.

Яр вышел из тени и встал за плечом Зори.

— Повтори, — сказал он тихо.

Павел тут же выдохнул:

— Всё, пошло...

Глеб процедил:

— Степан, заткнись.

Но тот уже разошёлся.

— А что? — сказал он, глядя на Яра снизу вверх с пьяной наглостью. — Думаешь, если ведьма тебя на верёвке водит, ты теперь тут хозяин?

Яр сделал шаг на крыльцо.

Зоря, не глядя, вытянула руку поперёк его груди.

— Стоять.

Он даже не сразу понял, что остановился.

— Убери руку, — тихо сказал он.

— Нет.

— Он напрашивается.

— И добьётся, если будешь таким дураком.

Мирон дёрнулся.

— Да послушай же ты наконец! Люди про тебя говорят! Про тебя и про него! Тебе что, нравится, что по всей деревне...

— Люди всегда говорят, — оборвала Зоря. — Когда я ночью к роженице бегу — говорят. Когда старика на ноги ставлю — говорят. Когда мимо иду — тоже говорят. Ты сейчас не за мою честь пришёл. Ты пришёл за свою обиду.

Он побледнел.

— Это неправда.

— Правда. И не смей делать вид, будто всё это ради меня.

Степан фыркнул и полез за пазуху.

Движение было коротким, смазанным. Но Яр увидел.

— Нож, — выдохнул Глеб.

— Степан, не смей! — крикнул Павел.

Но тот уже выдернул клинок — короткий, широкий, из тех, что носят не для работы, а на случай, если разговор "не задастся".

Зоря почувствовала, как Яр под её рукой будто камнем стал.

— Не надо, — успела сказать она.

Потом всё рухнуло.

Степан рванулся вперёд первым — неуклюже, больше с ярости, чем с умением. Яр отбил его руку в сторону так, что нож звякнул о косяк. Мирон шарахнулся, Павел выругался, Глеб попытался вцепиться в Степана сзади, но на тесном крыльце все только мешали друг другу. Кто-то поскользнулся на ступеньке, кто-то врезался плечом в дверь.

Зоря отступила в избу, чтобы не попасть под чужие локти.

И в этот миг Мирон схватил её.

Не за руку — грубее, обеими руками, за плечи, как будто решил, что если вытащит её из этого хаоса, всё каким-то чудом станет иначе.

— Пойдём! — рявкнул он ей в лицо. — Ты не понимаешь, что творишь!

— Убери руки.

— Да очнись ты! Он же дикарь! Он тебя погубит!

— Мирон, отпусти меня.

Но он уже не слышал. Или не хотел слышать. Тащил её вглубь избы, запинаясь о лавку, бормоча злое, бессвязное — про людей, про стыд, про то, что "он ведь хотел как лучше". От него пахло кислой медовухой, потом и обидой.

Зоря рванулась раз, другой.

— Пусти, сказала.

Он только сильнее вцепился.

И тогда из-за печи поднялась тьма.

Сначала это был просто чёрный провал в полумраке.

Потом две жёлтые точки открылись в нём, как угли под золой.

А потом из тени шагнул пёс.

Огромный. Чёрный, словно вылизанный ночным дымом. Шерсть на загривке стояла дыбом, бока ходили медленно, тяжело. Глаза горели мутным жёлтым светом, не звериным — старым, сторожевым, нечеловеческим. Он не лаял. Только смотрел.

Мирон замер.

— Что за...

Пёс зарычал.

Звук пошёл по полу, по стенам, по костям.

Зоря перестала вырываться. Только сказала, очень тихо:

— Последний раз. Отпусти.

Мирон дёрнул головой, будто не веря тому, что видит.

— Зоря...

Пёс рванулся.

Мирон взвыл, выпустил её и метнулся к двери, хватаясь сзади, ругаясь так грязно и жалобно, что в другом случае Зоря, может, и ужаснулась бы. Но сейчас у неё только стучало в висках.

— Черныш, назад, — хрипло сказала она.

Пёс отступил на шаг. Не больше.

У двери продолжалась свалка.

Степан, уже без ножа, яростно лез на Яра с кулаками и получал обратно так, что только воздух из него вылетал. Павел пытался оттащить его, но сам влетел плечом в перила и едва не кубарем скатился с крыльца. Глеб, единственный, кто ещё не совсем потерял голову, орал на всех сразу:

— Хватит! Хватит, идиоты! Назад! Да назад же!

Яр молчал.

Вот это было страшнее всего.

Он бился молча, коротко, страшно деловито, как человек, который давно отучился драться ради шума. Один удар — и Степан отшатнулся, захлёбываясь руганью. Другой — и Павел сел в пыль, ошалелый, прижимая ладонь к рту. Глеб сунулся между ними, получил плечом в грудь и выругался уже с настоящей злостью:

— Мирон! Уводи нас отсюда, пока нас тут не положили к чёртовой матери!

Мирон, ковыляя и держась за укушенное место, вылетел из избы на крыльцо.

— Там собака! — почти выкрикнул он. — У неё в доме... там... да уберите вы его от меня!

Никто, конечно, никого не убрал.

Зоря вышла следом и встала в дверях. За её спиной, в полосе света, стоял чёрный пёс. Жёлтые глаза горели ровно, не мигая.

Кузьма осторожно высунулся из-за косяка и пискнул:

— Ой и дураки...

Степан увидел пса — и осёкся. В лице его что-то дрогнуло. До него наконец дошло, что пришёл он не пугать ведьму, а сам влез туда, где ему быть не следовало.

Яр медленно выпрямился посреди двора.

На губе у него была кровь — не поймёшь, своя или чужая. Рубаха на плече порвана. Глаза тёмные, почти чёрные в этой ночи.

Он посмотрел на Степана.

— Нож подними, — сказал тихо.

Тот не шевельнулся.

Нож лежал в пыли у ступеней.

— Подними, — повторил Яр.

— Да пошёл ты... — пробормотал Степан, но уже без прежнего жара.

— Не смей, — сказала Зоря.

Она смотрела не на Степана. На Яра.

Он услышал.

Медленно повернул к ней голову.

И что-то в нём всё-таки осело, отступило на шаг назад — не злость, нет, просто та граница, за которой уже трудно вернуться.

Зоря спустилась с крыльца.

Ноги у неё дрожали, но голос был ровный.

— Все вон. Сейчас.

Глеб тут же подхватил Павла.

— Пошли.

Мирон стоял, белый как полотно, с грязью на колене, с перекошенным лицом и совершенно потерянным взглядом. Он смотрел то на Зорю, то на пса, то на Яра и, кажется, впервые в жизни не знал, куда девать свою обиду.

— Зоря, я...

— Вон, — повторила она.

И он замолчал.

Степан хотел было наклониться за ножом, но Яр шевельнулся — только чуть-чуть — и тот передумал. Глеб ругнулся сквозь зубы, сгреб его за локоть и буквально стащил с места.

Калитка хлопнула так, что вздрогнули листья смородины.

Они ушли.

Сначала шаги были быстрые, ломаные, потом стихли.

Во дворе остались только тишина, тяжёлое дыхание Яра и тонкий запах крови, мокрой земли и собачьей шерсти.

Черныш стоял на пороге ещё несколько мгновений.

Потом встряхнулся — и будто распался на тень. Словно его и не было. Только темнота у печи снова стала просто темнотой.

Яр смотрел туда, где исчез пёс.

— Это что было? — хрипло спросил он.

Зоря потерла ладонью лицо.

— Охрана.

— Ты могла бы раньше сказать, что у тебя в доме такая охрана.

— Я не думала, что пригодится.

Он коротко, зло усмехнулся.

— А я думал, у тебя просто домовой склочный.

— Он тоже охрана.

— Очень успокаивает.

Она хотела ответить колкостью, но не успела. Руки у неё дрогнули — теперь уже заметно. Она сжала пальцы в кулак, пряча это, но Яр увидел.

Сразу.

Сошёл с места, подошёл.

— Они тебя тронули? — спросил он так тихо, что в этом было больше угрозы, чем в крике.

— Яр.

— Тронули?

— Мирон схватил. Всё.

Он смотрел на неё тяжело, пристально. Потом взгляд его скользнул по её плечам, по смятому рукаву, по синеватому следу у запястья.

Челюсть у него окаменела.

— Я догоню, — сказал он.

Зоря резко вцепилась ему в руку.

— Нет.

— Отпусти.

— Нет, Яр.

— Они пришли к твоему дому с ножом.

— Я видела.

— Он втащил тебя в дом.

— Я тоже это заметила.

Он рванулся, но не сильно — скорее от ярости, чем всерьёз пытаясь вырваться из её хватки.

— Тогда не мешай.

Зоря шагнула ближе и встала прямо перед ним.

— Нет.

Он опустил глаза на её руку у себя на предплечье, потом поднял взгляд обратно к её лицу.

— Почему?

Она молчала секунду, другую. Потом сказала очень устало:

— Потому что если ты сейчас уйдёшь за ними, назад вернётся уже не тот Яр, который стоит передо мной.

Он зло выдохнул.

— А что мне, по-твоему, сделать? Сесть за стол и забыть?

— Нет. — Её пальцы сжались крепче. — По-твоему, мне легко стоять здесь и делать вид, будто всё в порядке? Мне страшно, Яр. Я зла. Меня трясёт. Но я не хочу, чтобы этой ночью в деревне стало на одну беду больше.

Он смотрел на неё долго.

Очень долго.

Потом перевёл взгляд на её руки.

— Тебя и правда трясёт, — сказал он глухо.

— А ты думал, я железная?

Это прозвучало почти сердито, почти с надрывом. И от этого — живо. По-настоящему.

У него дрогнуло лицо. Совсем чуть-чуть.

— Нет, — сказал он. — Просто ты всё время стоишь так, будто тебе никто ничего сделать не может.

Зоря усмехнулась, но криво.

— Могу тебе тайну открыть?

— Ну.

— Это очень удобная ложь.

Он смотрел на неё так, будто только сейчас увидел до конца: не ведьму, не упрямую хозяйку, не женщину, которая всегда знает, что сказать, а просто уставшего, перепуганного человека, который держится на одной воле.

Тогда Яр медленно поднял руку и накрыл её пальцы на своём предплечье.

— Ладно, — сказал он.

— Что — ладно?

— Не пойду.

Она выдохнула так, будто всё это время не дышала.

Из-за двери осторожно пискнул Кузьма:

— Я бы им ещё поленом вслед кинул... но в целом, да, пусть катятся.

Ни Зоря, ни Яр не ответили.

Они всё ещё стояли друг против друга во дворе, в остатках ночного света, среди сбитой пыли, брошенного ножа и тяжёлой тишины после драки.

И обоим было ясно: после этой ночи ничего уже не будет по-старому.