Глава 37

Когда они вернулись, у дома уже густел вечер.

В окнах горел тёплый свет, мягкий, золотистый, и после лесной полутьмы он казался почти слишком домашним. Над крыльцом тянуло дымком из трубы, печным жаром, сушёными травами и чем-то мучным — Кузьма, судя по запаху, либо опять рылся в муке, либо решил устроить себе поздний ужин и назвать это “хозяйственной необходимостью”.

Двор встретил их тихо. Трава уже потемнела. Яблоневые ветви шевелились едва-едва. Небо над лесом было глубоким, синим, с остатками света на самом краю. Зоря поднялась на крыльцо первой, но, взявшись за дверь, на миг замерла. Всё ещё слишком хорошо помнила прогулку.

То, как Яр сидел на камне, а её ладони лежали у него на боку. Как под пальцами напрягались мышцы его живота. Как его тело отозвалось на её прикосновение. Как легко, слишком легко оказалось прислониться к нему в лесной тишине. Как ровно билось его сердце у неё под щекой.

Это воспоминание не отпускало. Оно было не бурным, не жадным. Хуже. Тёплым. Медленным. Телесным. От него всё внутри становилось мягче, чем она привыкла себе позволять.

— Зоря? — тихо позвал Яр за её спиной.

Она вздрогнула чуть заметно, открыла дверь и ответила быстрее, чем нужно:

— Иду.

Как будто он мог не видеть, что она уже стоит на пороге. В доме было жарко. Печь дышала ровным теплом. Лучина на столе потрескивала. На лавке лежали сложенные полотенца, на окне темнели силуэты горшков с травами, а посреди всего этого домашнего покоя, конечно же, обнаружился Кузьма. Он сидел на столе, поджав лапки, и с видом существа, которое весь вечер только и делало, что достойно страдало в одиночестве, грыз корочку пирога. Услышав дверь, он повернул голову. Посмотрел на Зорю. Потом на Яра. Потом снова на Зорю.

И прищурился так подозрительно, что Зоре сразу захотелось развернуться и уйти обратно в лес.

— А-а, — протянул Кузьма.

Это “а-а” было страшнее прямого вопроса.

— Что? — слишком быстро спросила Зоря.

Кузьма отложил корочку и сложил лапки на животе.

— Да так. Просто смотрю.

— На что?

— На вас.

Яр за её спиной тихо закрыл дверь.

— И что ты видишь? — спросил он спокойно.

— О, — оживился домовой, — очень многое. Например, что прогулка, видимо, была крайне полезной. Хозяйка зашла с лицом человека, который одновременно хочет пить, молчать и кого-нибудь укусить. А ты выглядишь так, будто жизнь снова обрела смысл.

Зоря медленно обернулась к нему.

— Кузьма.

— Что? Я ничего плохого не сказал. Я даже почти деликатен.

— Нет, — отозвался Яр. — Это ты сейчас разогреваешься.

— Верно, — с достоинством кивнул домовой.

Зоря скинула плащ слишком резко и повесила его на крюк так, будто это был Кузьма.

— Нормальная была прогулка.

— Я и не сомневаюсь, — важно сказал он. — Вопрос лишь в том, насколько нормальная.

— Обычная.

— Мм.

— Кузьма.

— Всё-всё. Молчу.

Конечно, молчал он ровно три секунды.

— А что в лесу было? — невинно поинтересовался он. — Вы говорили? Молчали? Драматично смотрели в закат? Стояли слишком близко? Может, кто-то кого-то поддерживал у очень уважительной сосны?

Зоря резко потянулась за кружкой.

— Я сейчас в тебя кину.

— Не надо! — воскликнул Кузьма, но в голосе его было больше восторга, чем страха. — Я хрупкий наблюдатель чужого счастья!

Яр тихо усмехнулся. Этот звук Зоря услышала слишком остро. Она обернулась к нему так резко, будто и в этом была его вина. Он стоял у двери, ещё не успев снять поясной нож, и в тепле избы после прохладного леса выглядел снова до нелепости по-домашнему и при этом невыносимо хорошо. На волосах ещё лежал слабый запах хвои. На шее — тень от воротника. Рубаха чуть натянулась на плечах, когда он поднял руку, чтобы провести ладонью по затылку.

И Зоря опять слишком ясно вспомнила, как эти же плечи были у неё под ладонью. Как близко была его шея. Как легко оказалось стоять рядом. Она отвернулась к полке с травами.

— Тебе надо сесть, — сказала она, лишь бы сказать хоть что-то полезное.

— Уже?

— Что значит “уже”?

— То и значит. Я только вернулся.

— И поэтому особенно сядешь.

Кузьма тихо, но очень выразительно хрюкнул.

— Угрожающая забота, — пробормотал он. — Мой любимый вид любви.

— Кузьма, — процедила Зоря.

— Молчу!

Яр всё-таки подошёл к лавке и сел. Медленно. Осторожно.

Зоря это заметила сразу.

Как он чуть придержал бок, когда сгибался. Как медленнее выдохнул, опускаясь на сиденье. Как потом, уже устроившись, будто расслабил плечи только наполовину.

Она поставила кружку на стол и подошла ближе.

— Болит?

Он поднял на неё глаза. В тёплом свете лучины они казались темнее.

Спокойнее. Но уже слишком знакомыми в своей честности.

— Немного, — сказал он.

— Это значит “да”.

— Это значит “я жив”.

— Не умничай.

Она встала перед ним.

Кузьма моментально притих. Не ушёл — конечно нет, слишком любопытный, — но притих так, как притихают перед чем-то особенно интересным.

— Подними рубаху, — сказала Зоря.

Яр не шелохнулся пару мгновений. Только посмотрел на неё снизу вверх. Очень спокойно.

Слишком спокойно для человека, которому сейчас велят делать вещи, от которых у неё самой путаются мысли.

— Прямо здесь? — спросил он негромко.

— А у тебя есть второй дом, где можно менее здесь?

Уголок его губ дрогнул.

— Нет.

— Тогда не задавай глупых вопросов.

Он подчинился. Медленно взялся за край рубахи и потянул вверх. Зоря честно хотела смотреть только на рану. Правда хотела.

Но взгляд всё равно сначала зацепился за живот — плоский, крепкий, с мягкой тенью мышц под тёплой кожей; за косую линию ребер; за талию, сильную, мужскую, такую, которую ладонями обхватываешь почти с неудобной ясностью; за грудь выше, частично скрытую тканью, но от того не менее ощутимую.

Ей снова стало слишком жарко. В избе и без того было тепло, но это было другое. Она шагнула ближе.

Пальцы, когда коснулись повязки, уже знали это тело лучше, чем ей хотелось признавать.

Знали, какой он на ощупь: горячий, сильный, живой. Даже сейчас, после усталости и боли, под её рукой ясно чувствовалось, сколько в нём плотной, сдержанной силы. Как напряжён бок, когда она чуть нажимает. Как едва заметно втягивается живот под её ладонью. Как замедляется его дыхание — не от боли уже, а просто потому, что она стоит между его колен так близко, что это невозможно не чувствовать.

У Зори пересохло во рту. Она осторожно провела пальцами по краю повязки. Сухо. Чисто. Лучше, чем могло быть. Но ей нужно было убедиться. И потому она наклонилась чуть ниже, почти касаясь плечом его колена. От него пахло лесом, тёплой кожей, древесной стружкой и чем-то ещё — его собственным, спокойным, мужским, от чего ей уже второй раз за день хотелось то ли вздохнуть глубже, то ли сбежать.

— Всё в порядке, — сказала она тише, чем собиралась.

— Ты уверена? — спросил Яр.

Она подняла глаза. И почти сразу пожалела. Потому что он смотрел на неё так, что воздух между ними становился гуще. Без улыбки. Без насмешки. Просто внимательно, долго, и от этой внимательности внутри у неё всё начинало отзываться слишком явно.

— Да, — сказала Зоря. — Но...

— Но?

— Но если ты ещё раз уйдёшь с утра, не сказав мне, я сама тебя привяжу к лавке.

— Красной лентой? — невинно уточнил Кузьма со стола.

Зоря выпрямилась так резко, что едва не стукнулась о край полки.

— Кузьма!

— Что? Это был образ! Художественный!

Яр всё-таки рассмеялся. Тихо. Негромко. Но смех у него был такой тёплый, низкий, что Зоре стало совсем не по себе. Потому что она вдруг поняла: ей нравится, когда он смеётся.

Слишком нравится.

Она отвернулась к столу, взяла первую попавшуюся тряпицу и начала складывать её совершенно без нужды. За спиной послышался шорох ткани — Яр опустил рубаху. Потом скрип лавки. Потом его голос:

— Зоря.

— Что.

— Посмотри на меня.

— Зачем?

— Просто.

Она зажмурилась на секунду. Кузьма, почуяв что-то интересное, перестал даже дышать. Медленно, неохотно, Зоря повернулась. Яр уже встал. Теперь они снова были почти одного расстояния на вдох.

Слишком близко для обычного разговора. Слишком тихо вокруг. Лучина потрескивала. Печь дышала теплом. За окном вечер окончательно стекал в ночь. А он стоял перед ней, высокий, тёплый, после прогулки, после её рук на его коже, после всех этих недосказанностей, и смотрел так, будто всё понял давно, но не собирается пугать её правдой раньше времени.

— Ты испугалась утром, — сказал он.

Не спросил. Сказал. Зоря почувствовала, как всё внутри сразу напряглось.

— Конечно испугалась. Ты исчез.

— Во двор.

— Без меня.

— Я думал, ты поспишь ещё.

— А я думала, что ты хоть раз в жизни проявишь разум.

— Тогда у нас обоих были завышенные ожидания.

Она почти фыркнула. Почти. Но слишком мешало то, как близко он стоял.

— Не делай так больше, — сказала она тише.

Яр смотрел ей в лицо. Долго. Спокойно. И в этой спокойной серьёзности не было ни капли шутки.

— Хорошо, — сказал он.

Просто. Без спора. И это почему-то тронуло её сильнее, чем если бы он клялся чем-то большим. Зоря отвела глаза. Нельзя было так долго смотреть на него. Особенно после леса. Особенно когда в теле ещё жила память о его руке на её талии и о том, как под ладонями перекатывались мышцы у него на боку.

— Вот и хорошо, — пробормотала она.

Она хотела отойти. Правда хотела. Но Яр вдруг поднял руку. Медленно. Так, чтобы она успела остановить. Отступить. Сказать нет. И коснулся пальцами её запястья — того самого, где тянулся тёмный след. Прикосновение было осторожным, почти невесомым. Но Зоря вздрогнула так, будто через этот след он дотронулся сразу до чего-то глубже кожи. Яр нахмурился.

— Болит?

— Иногда.

— А сейчас?

Она хотела сказать “нет”. Но посмотрела на его руку, большую, тёплую, на своей коже. И соврать уже не получилось.

— Сейчас... меньше, — тихо сказала она.

Он поднял взгляд. И в этот момент между ними что-то совсем тихо, но окончательно сдвинулось. Потому что оба поняли, что речь уже не о руке. Кузьма на столе издал подозрительный писк.

Похоже, от избытка чувств. Но ни Зоря, ни Яр на него не посмотрели. Он всё ещё держал её запястье.

Очень бережно. Будто не хватал, а спрашивал разрешения остаться. Зоря чувствовала, как колотится сердце.

Слишком быстро.

Слишком громко.

Так, что казалось — сейчас услышит даже Кузьма и потом будет орать об этом до зимы.

— Яр... — начала она.

И не договорила. Потому что он сделал последний маленький шаг. Совсем маленький. Но теперь между ними почти не осталось воздуха. Она ощущала его тепло всем телом. Жар груди. Запах леса и дыма, оставшийся на рубахе. Тяжесть его взгляда. Ту спокойную, мужскую силу, от которой ей всегда одновременно хотелось спорить и прижиматься ближе. Зоря подняла голову. Он опустил свою. И на этот раз всё было иначе, чем в первый поцелуй.

Тогда было напряжение, срыв, внезапность. Сейчас — медленность. Осознанность. Возможность остановиться — и нежелание это делать.

Яр коснулся её губ так осторожно, что у Зори на миг перехватило дыхание сильнее, чем если бы он поцеловал жадно.

Это был вопрос. Не требование. Тёплое, мягкое прикосновение, от которого внутри что-то не просто дрогнуло — растаяло. Она сама не поняла, в какой миг подалась навстречу. Только вдруг оказалось, что её ладонь лежит у него на груди — поверх рубахи, там, где под тканью мощно и ровно бьётся сердце. И это ощущение — его сердцебиение под её рукой, живое тепло, крепость тела — оказалось почти невыносимо сильным.

Яр поцеловал её глубже. Не резко. Но уже без прежней осторожной проверки.

И Зоря вдруг почувствовала, как всё тело откликается сразу: дрожью в коленях, жаром под кожей,

желанием подойти ещё ближе, чтобы не оставалось этой мучительной границы между ними.

Её пальцы сами сжали ткань у него на груди.

Под ней чувствовались твёрдые мышцы, тепло, жизнь. Вторая рука поднялась к его плечу. Широкому.

Горячему. Слишком правильному под ладонью. Яр тихо выдохнул ей в губы и положил ладонь ей на талию.

Вот тогда она совсем пропала.

Потому что эта ладонь — большая, тяжёлая, уверенная — сразу сделала её слишком чувствительной ко всему: к теплу собственного тела, к близости его бедра, к силе руки у неё на спине, к тому, как легко он мог притянуть её ближе и всё же не делал этого резко.

Он держал её так, словно знал: ещё чуть сильнее — и она уже не сможет притворяться, что всё под контролем.

Зоря отстранилась первой только потому, что иначе просто задохнулась бы.

Совсем немного. На один вдох. Лоб её почти касался его подбородка. Она дышала быстро.

Сердце колотилось так, будто хотело выскочить из груди. Яр тоже дышал чуть глубже обычного.

Кузьма на столе издал звук человека, который сейчас либо расплачется, либо напьётся от счастья.

— Я... — начал он шёпотом. — Я просто хочу сказать, что если вам нужно, я могу очень деликатно выйти в сени и потом вернуться уже старым и всё понимающим.

Зоря закрыла глаза. Яр уткнулся лбом ей в висок и тихо, совершенно бессовестно, засмеялся. И от этого смеха, от близости, от ещё живого на губах поцелуя Зоре захотелось то ли тоже рассмеяться, то ли стукнуть обоих.

— Кузьма, — выдохнула она.

— Всё, молчу, — торопливо сказал домовой. — Но вообще-то я был свидетелем исторического события.