Глава 38

В доме было мягко и уютно: уже совсем стемнело, печка потрескивала, лучина горела желтым ровным светом. Вечер после леса тянулся неспешно, никуда не торопя. Кузьма, закончив наедаться пирогом и сладко зевнув, делал вид, что очень занят у водника — а на самом деле изредка бросал на людей хитрые взгляды и прислушивался.

Зоря присела к столу, на котором стояла простая рябиновая настойка в пузатом пузыре, которой осталось от осени чуть больше половины. Яр сел напротив, лицо у него было задумчивое, плечи чуть расслабились только сейчас, когда их наконец оставили вдвоём.

— Будешь? — спросила она, протягивая кружку.

Он медлил, но взял.

— Сегодня — да.

Она себе налила чуть, себе тоже — немного. Настойка ярко пахла травами, осенью, где-то в глубине — медом.

Пару мгновений они молча смотрели, как огонь отбрасывает их тени на стену. Потом Яр поднял кружку:

— Ну?.. За что?

Она улыбнулась краем рта.

— За то, что всё ещё живы. Чтобы это было не напрасно.

Он чуть кивнул — и они выпили. Настойка обожгла горло, растеклась тёплым потоком по груди.

На некоторое время между ними повисла хорошая, спокойная тишина.

Зоря первой нарушила её:

— Ты когда-нибудь думал… что мог бы жить по-другому?

Яр чуть нахмурился.

— До раны?

— До… всего. До реки, до зверя. — Она глотнула ещё.

Он медленно провёл по кружке пальцем.

— Иногда. Чаще — нет. У меня всегда были “дела”, чтобы не думать. Сначала дом. Потом лес. Потом ты.

Она улыбнулась, больше устало, чем с весельем.

— Хорошо звучит. Я вот умею думать о худшем даже когда надо просто жить.

Он присмотрелся к ней.

— Когда это у тебя началось?

— Давно, — пожала плечами Зоря. — С самой первой смерти. Бабка… научила не только травы различать. Она была… страшная, но честная. С ней всегда знала, что любая радость — на время.

Яр медленно поставил кружку.

— А родители?

Зоря выдохнула, глядя на стол.

— Мать… болела. Не говоря, всё делала через силу. Отец ушёл — решил, что ведьмин ребёнок не для него. Мама нас с бабкой выносила, как могла. Я даже, кажется, на неё похожа была — и лицом, и характером.

— И сейчас похожа, — тихо сказал Яр.

Она горько усмехнулась:

— Вот только мертвая она давно. А я всё ещё каждую ночь живу, будто её взгляд давит мне на плечи.

Он хотел было сказать что-то ободряющее, но промолчал: этого не сказали бы вслух для утешения — да и она не простила бы.

— Мне тогда было десять, — продолжила Зоря. — Когда умерла бабка, мать сломалась совсем. А потом одна весна, и… осталась только я.

Тон у неё был странный: без слёз, без надлома, как будто пересказ жизни, а не её боль. Только пальцы сжались в стакане, плечи чуть согнулись.

Она посмотрела на Яра — честно, открыто:

— Я сама по себе всю жизнь. Иногда кажется, если перестану держаться, исчезну вовсе.

Яр долго молчал. Потом заговорил и сам.

— Понимаю. — Голос у него стал ниже, чем обычно.— Моя сестра… звали её Алёна. Младше меня на шесть лет. Мать умерла рано — болезнь. Отец не выдержал — спился. Я был старший. Считал, что могу всё. Думал, спасу и себя, и её.

Он сжал кулак на столе.

— Но однажды… ночью. Был такой же лес, только весна. Я шёл за дровами, а её забыли закрыть в избе. Нашли утром… на берегу.

Зоря слушала молча, ничего не перебивая. Напиток в горле стал вдруг очень горьким. Он смотрел в пустоту, голос был спокоен, но в нём прозвучала усталость.

— С той поры мне казалось, что я должен выжить за всех. За мать. За сестру. За себя. Словно если ещё хоть раз не уследить — и все уйдут. А я останусь. Один.

Зоря увидела в его лице жесткую линию челюсти, дрожащую в уголке губ силу; он не из тех, кто жалуется — и потому слушать это было особенно больно. Она не сказала слов, которые говорят “всё будет хорошо”. Она просто осторожно положила свою ладонь сверху на его — и почувствовала, как под её касанием дрогнули сухие, сильные пальцы.

— Я понимаю про “остаться один”, — тихо сказала она. — Очень.

Яр посмотрел ей в глаза — внимательно, долго: в этих взглядах было больше доверия, чем в любой речи за всю их жизнь.

— Но ты не одна. Пока я здесь — ты не одна.

Она не отдёрнула руки. Он медленно перевернул её ладонь, сплёл пальцы с её.

— Ты тоже не один, — сказала она.

И тишина между ними стала другой: ни страха, ни холода; только правда, разрешение на быть честными. В этот миг Кузьма тихо-тихо, почти неслышно соскользнул с печки и юркнул в сени, бережно притворив за собой дверь — будто и стены не должны сейчас мешать хозяйке.

Яр перешёл за столом ближе, чувствуя её под своей рукой. Она тоже подвинулась — между ними не осталось пространства. Теперь было уже не важно — кто первым, кто смелее. Он медленно наклонился, и на этот раз не было спешки, неуверенности, недосказанности. Только долгое касание губ, честное, открытое, полное всей той печали, которую они успели разделить в этот вечер, и нового, осторожного тепла. Зоря чувствовала его пальцы — не просто рука в руке, а опора. Его дыхание — горячее на щеке. Его силу — не показную, не упрямую, а ту самую, которую так хотелось чувствовать под ладонью всю жизнь.

Поцелуй был глубоким, долгим; он тянулся через всю боль, весь страх, весь прошлый холод. Она потянулась навстречу, и по комнате неожиданно разлилось то чувство, которого им обоим всегда немного не хватало: спокойная вера, что всё-таки можно быть у кого-то, а не только на себе. Яр обнял её крепко, так, как обнимают, когда не нужно больше ни одного слова. Она позволила. Первой, полностью, не боясь уступить, не вспоминая учёные ведьминские страхи. В этот вечер не было чудес, не было магии, лишь тихое счастье вместе пить горькую травяную настойку, рассказывать друг другу о былом — и, наконец, быть по-настоящему рядом.