Глава 33

— Оглохла? Воды притащи. Там в холодильнике, — мать свешивает ноги с постели, пытается вставить, но со стоном вновь заваливаются обратно.

— Хорошо, — бормочу, бросаясь прочь из комнаты.

Больше всего на свете хочется бежать отсюда со всех ног. Но не могу. Ступор какой-то, а душу раздирают противоречивые эмоции. И противно от вида матери, и жалко её одновременно, так ещё и чувство вины добавляет. Имею ли я право вот так её бросить? Не будет ли это предательством? Чёрной неблагодарностью? Не знаю... Но воды принести в любом случае надо.

Яр, уже успевает дойти до входной двери и взяться за ручку. Останавливается, перехватывает оба пакета в одну руку и вопросительно поднимает брови.

Пытаюсь знаками объяснить ему, чтобы выходил в подъезд, но он упрямо сжимает губы и отрицательно мотает головой.

— Ты где там? Сушняк душит, — подаёт голос мама.

Шагаю в сторону кухни, распахиваю дверь и несусь к холодильнику. Вытаскиваю пластиковую бутылку с водой, разворачиваюсь и почти бегу в комнату.

— У тебя деньги на карточке есть? Давай её сюда, — говорит мать, выхватывая у меня из рук бутылку.

Откручивает крышку и принимается жадно глотать.

— Нету, — мотаю головой, пятясь к выходу.

— Ой, ну не бреши! Есть, я ж тебе знаю, скупердяйку малолетнюю! Вся в бабку, за копейку ведь удавишься! Давай сюда. Щас Софке позвоню, она в магазин сгоняет. А то сама сходи. Кобыла здоровая вымахала, тебе тоже продадут, — отодвигает бутылку и смотрит мне в лицо заплывшими глазами.

— Нет, говорю, — продолжаю врать.

А что делать? Не отдавать ведь, действительно, последние деньги?

— Ну хоть пятихатка-то есть? Надо, доча, понимаешь? Надо! Плохо мне. Ох, как плохо, помру ведь! Помру, Лизка... — жалобно всхлипывает, а потом вновь начинает жадно пить воду.

Не дожидаясь новых уговоров, за которыми неизменно последуют угрозы, выскакиваю в коридор.

— А ну, вернись! — слышу за спиной.

Не слушаю. Подбегаю к Яру, стоящему возле выхода, распахиваю дверь, выталкиваю демона в подъезд и вываливаюсь сама.

— Лизка! Доча, — доносится из квартиры.

Я уже не слушаю, захлопываю дверь. Слёзы душат, в груди раскалённые камни ворочаются. А ещё раздирают сомнения. Вдруг ей, правда, так плохо? А я не хочу помогать? Жалею свои деньги?

— Идём, Лиз, — Артемьев шагает к лестнице.

Топчусь на месте, задыхаясь от привычного чувства собственной плохости. Я никчёмная дочь, раз зажала деньги, а ещё хочу уйти и жить в своё удовольствие. Разве есть у меня это право? Кажется, нету...

— Погнали в общагу, Лизка. Ещё два-три часа, и уже не сможешь попасть внутрь. Во сколько они сказали, закрывают проходную?

— В десять.

— Так поехали, — Яр бросает нетерпеливые взгляды в сторону лестничного пролёта.

— Я не знаю... Маме плохо... Мне страшно её оставить... — каждое слово приходится выдавливать, потому что горло будто перетянуто тугим жгутом.

— Чё, совсем уже? Пить меньше надо, тогда будет хорошо, — выпаливает он в ответ.

— Ты не понимаешь! Они же правда могут умереть, я слышала про такие случаи, — всхлипываю, с сомнением поглядывая на дверь.

Яр закатывает глаза.

— Если думаешь, что ей плохо — позвони в скорую. А покупать бутылку — тупая идея, потому что конца этому не будет никогда. Хотя нет. С твоим двумя косарями в принципе закончится очень быстро — сегодня.

Сомнения гложут, но здравый смысл побеждает. Даже страшно представить, что будет, если, действительно, вызову врача. Мать разозлится, устроит скандал и, в любом случае, откажется от помощи. Ей ведь совсем другое нужно. Не хочется так подставлять сотрудников скорой.

— Ладно... Ты прав. Идём, — смахиваю слёзы.

— Только не начинай париться по этому поводу, лады? — Яр заглядывает мне в лицо.

Всхлипываю, но киваю.

Да, жалко. Стыдно быть неблагодарной дочерью. Но придётся перетерпеть. Чем я могу помочь маме, если поставлю крест на собственной жизни? Ничем. А если всё-таки получится устроиться на хорошую работу, тогда можно попробовать уговорить её лечиться, а главное, оплатить это самое лечение.

Успеваем спуститься на один лестничный пролёт, когда сверху раздаётся грохот, а затем ругань.

Понимаю: это мать вышла в подъезд, с силой распахнув дверь, так что створка ударилась о стену.

— Лизка! Ты чё на работу за меня не выходила? Начальница звонила! — орёт, перемежая речь отборными ругательствами.

— Бежим! — выпаливаю громким шёпотом и бросаюсь вниз по лестнице.

В груди давит, слёзы жгут глаза, но перед мысленным взором появляется разбитый ноутбук, и это отлично помогает отмахнуться от возникшего чувства вины.

Слишком тяжёлая ноша, всё то, что я тащила на себе последние годы. Невыносимая. Если продолжу, просто сломаюсь, она раздавит, расплющит полностью, подомнёт под себя, заставит утонуть в безнадёге и рано или поздно превратит меня в такую, как мать. Нужно бежать не оглядываясь и как можно быстрее! Сделать всё, вот абсолютно всё, чтобы не возвращаться в эту квартиру. Никогда не возвращаться.

Вылетаю из подъезда и, не тормозя ни на секунду, несусь к машине Яра. Он не отстаёт, хотя не бежит, как я, а просто быстро шагает. На ходу щёлкает сигналкой, кивком головы предлагает мне устраиваться на переднем сиденье, а сам открывает заднюю дверь и закидывает мои пакеты.

— Чё, погнали? — улыбается, забираясь на водительское сиденье.

— Поехали, — киваю, утирая вновь выступившие на глазах слёзы.

Когда автомобиль Артемьева выезжает со двора, оборачиваюсь и в последний раз бросаю взгляд на свой подъезд. Никаких светлых чувств при этом не испытываю. То же самое я ощущала, забирая аттестат в школе. Хочется забыть всё, что было, и никогда не вспоминать. Вычеркнуть из жизни. И школа, и этот дом — обиталища моих унижений и страхов. Места, где я никогда не была счастлива. Стыд, вина и тревога вот и все эмоции, что они во мне вызывают. А ещё бешеное одиночество, от которого хочется выть.

Матери не видно. Наверное, не смогла спуститься или не захотела. Ну и хорошо. Надеюсь, она не успела увидеть Ярослава. Хотя... Какая теперь уже разница?

Всю дорогу до общежития молчу и глотаю слёзы. Яр не трогает, не пристаёт с разговорами, лишь иногда поглядывает в мою сторону, с непонятным выражением на лице.

А я всё ещё не верю, что выбралась. Вот не верю. Это крайне реалистичный сон, или розыгрыш какой-то. Жестокий пранк. Отдельной комнаты не будет, и вновь придётся возвращаться домой, в свой персональный кошмар.

Даже когда подъезжаем к общаге, когда переносим все вещи, раскладываем пакеты на столе и кровати. Всё равно не верю. Кажется, ещё минута и очнусь в прокуренной однушке. А ещё, что Ярослав вновь станет прежним — злым и надменным. Но он упорно притворяется заботливым.

— Помочь тебе разложить вещи? — спрашивает, заглядывая в один из пакетов.

— Нет, спасибо. Я сама. Нужно чем-то заняться, чтобы поменьше думать. Знаешь, у меня сейчас нервы на пределе. Я так долго мечтала сбежать из той квартиры, а сейчас не чувствую радости. Только страх.

Сглатываю, опускаю голову, не хочу встречаться со странным, новым взглядом Артемьева.

— Всё будет хорошо.

Его слова не утешают, конечно, но вызывают чувство благодарности. Вот только высказать её не могу. Боюсь. Яр помогает, но я ему по-прежнему не доверяю. Жду подвоха, подставы какой-нибудь.

Ага, жду, но помощь не отвергаю, хватаюсь за демона, как за последнюю соломинку. И пусть! Главное, что сбежала из дома. Там видно будет. Рано или поздно Ярославу придётся признаться, с какой целью он всё это затеял. А пока нужно выдохнуть и постараться успокоиться.

— Да, всё будет хорошо, — повторяю слова Артемьева и через силу улыбаюсь.