Глава 32

— Я сама схожу... Здесь подожди, так будет лучше, — бормочу, когда Яр глушит мотор возле нашего убогого подъезда.

— Ага, щас. Выходи давай, — бросает и, с хищной грацией, выбирается из машины.

Тоже покидаю салон автомобиля. А что делать? Выбора нет.

С замирающим сердцем шагаю к подъезду, вхожу в него и начинаю подниматься по ступеням. Артемьев идёт следом.

Грудь сдавливает от стыда. Сейчас он всё увидит. Комнату, в которой лет двадцать не делали ремонт, облезлую старую мебель, местных алкашей, что пугают меня своим неадекватным видом, вспышками агрессии и бессмысленными разговорами. Мать, опухшую, с потемневшей кожей и заплывшими в щёлки глазами.

Возле входной двери оборачиваюсь к Яру.

— Ты это... Хотя... А, ладно!

— Что? Говори, Лиз, — живо реагирует, подаётся ко мне.

Пожимаю плечами. Пусть уж всё идёт как идёт.

— Хотела предупредить. Подсказать, как вести себя с ними. Но я сама не знаю, как. Обычно старалась сделаться максимально незаметной. Не попадаться им на глаза. В углу где-нибудь отсиживалась. Но сейчас не знаю, как пойдёт. С другой стороны... Они пьют уже давно, может, повезёт, и они дрыхнут в неадеквате? Хотя бы мать.

— Не бойся, Лиз. Тебя никто не тронет, — отвечает уверенно, выпячивает подбородок вверх.

Хочется верить. Но он один, а этих может быть много... Чистенький домашний мальчик, пусть и сильный на вид. Да и что Ярослав сделает против моей матери? Ну, если она накинется на меня? Не будет же драться с ней.

Вздыхаю, сглатываю, вытираю вспотевшие ладони о подол платья.

— Я ключи оставила, когда убегала. Придётся, наверное, звонить, — говорю, берясь за дверную ручку.

К счастью, квартира оказывается не заперта. Возможно, после моего побега не закрыли, а может, выходил кто, но в грязный коридор мы с Ярославом попадаем без проблем.

В помещении царит тишина. Лишь с улицы доносится гул автомобилей, да слышится затихающий топот шагов на лестнице. В воздухе висит привычная вонь: дым дешёвого курева, смешанный с запахом перегара и немытых тел. Зажмуриваюсь на секунду и вновь распахиваю глаза.

Стоит войти в квартиру, как привычная безысходность наваливается тяжёлым грузом. Мой унылый мир. Личная антиутопия, обещающая мрачное, безрадостное существование и прискорбное будущее, наполненное лишь тоской и безнадёгой.

Другую: комфортную, спокойную жизнь, я видела только по телевизору. Здесь, в этом доме, она так же чужда, как и сытый, ухоженный парень, стоящий за моей спиной.

На грязном полу всё ещё валяется разбитый ноутбук. При виде него сердце тоскливо сжимается, а слёзы сами собой набегают на глаза. Но я живо смахиваю их рукавом. Некогда жалеть и плакать. Нужно забрать вещи и убираться. Навсегда.

— Тихо, это хорошо... Может, разошлись куда? За бутылкой побежали? Или спят? — шепчу, оборачиваясь к Яру.

Он пожимает плечами, обводя хмурым взглядом жалкую обстановку прихожей.

Не разуваясь, иду в сторону единственной комнаты. Артемьев не отстаёт ни на шаг. Чувствую тепло от его тела прямо за спиной, он в буквальном смысле дышит в затылок. За малым не прижимается, если чуть замешкаюсь — впечатаюсь в крепкое тело.

По дороге заглядываю в распахнутую дверь ванной. Там, прямо на полу, спит Вован, местный пьянчуга. Мерзкий, грязный мужичонка, сроду нигде не работавший, но с завидным постоянством добывающий где-то на бутылку. В свои спокойные периоды, мама с ним даже не здоровается, а сейчас в дом пустила. Невольно передёргиваюсь и двигаю дальше.

Дверь на кухню прикрыта. За ней тихо, поэтому не открываю. Не хочу лишний раз светить перед Яром откровенной нищетой и убожеством.

В комнате тоже не слышно голосов или какого-либо движения. Неужели, повезло? Быстро пересекаю коридор и осторожно заглядываю внутрь.

Мать здесь. Сопит, завалившись в одежде на свою постель.

Софки нет, остальных «друзей» тоже. Разбрелись, похоже, по домам.

— Спит, — шепчу, оборачиваясь к Артемьеву. — Я сейчас тихонько соберусь, а ты тут постой, пожалуйста, чтобы не разбудить.

— Да её, походу, пушкой не разбудишь, — также шёпотом отвечает он.

— Ага, это ты с ними не сталкивался. Сон алкоголика крепок, но краток. Слышал про такое? И мы ведь не знаем, давно ли она спит.

— Лады, собирай, что там тебе нужно. Здесь постою.

Киваю и осторожно, на цыпочках крадусь к тумбочке. Там мои документы. Их немного, они сложены в отдельную папку. Достаю её, на всякий случай проверяю, всё ли на месте, и тихонько возвращаюсь в коридор.

— Вот, подержи. Я за пакетом схожу, — шепчу, протягивая папку Артемьеву.

Яр молча принимает. Кивает, замирает, прислонившись плечом к дверному косяку.

Протискиваюсь мимо него, иду прямиком к скрипучему шкафу со сломанной дверкой. Здесь хранится разный хлам, в том числе пакеты из супермаркетов, смятые в комок. Выбираю один, самый вместительный, но подумав, вытаскиваю ещё один.

Сложу сюда обувь и демисезонное пальто, что купили прошлой весной. Пуховик брать не буду, он настолько затёртый, что стыдно в нём появиться в университете, да к тому же вывалилось большинство кнопок, на которые он застёгивался. Похожу зимой в пальто, если не удастся купить новый.

Возвращаюсь в комнату, с опаской поглядывая на спящую мать. Она тяжело дышит, но не шевелится. Это радует.

Открываю шкаф возле входа и начинаю снимать с вешалок свои немногочисленные вещи. Джинсы, спортивный костюм, два свитшота, футболка, блузка, пара платьев. Это не считая того, что сейчас на мне. Всё.

Ещё есть парочка застиранных ночнушек, старые футболки и обрезанные джинсы, в которых хожу дома. Их тоже прихвачу. Надо же в чём-то находиться в комнате, готовить, убираться. Аккуратно складываю всё вещи в большой пакет, и они там отлично помещаются.

Несмотря на то что тороплюсь, всё равно не решаюсь засовывать кое-как: разглаживаю, сворачиваю так, чтобы не особо помялись. Во второй пакет кладу кроссовки и туфли на каблуке, которые купила для особых случаев, сверху — пальто, вывернутое наизнанку и также осторожно сложенное. Берегу его, дорогая покупка, как-никак.

— Давай мне, пакеты, — подаёт голос Яр.

— Сейчас. Тетради и канцелярию заберу. А ещё зарядку для телефона, — отвечаю шёпотом и бросаю быстрый взгляд на мать.

Она шевелится, переворачивается с боку на бок, но глаз не открывает. Замираю как статуя, боюсь дышать. Но к счастью, через минуту мама вновь начинает мерно сопеть.

Выдыхаю, опускаюсь на колени и достаю из выдвижного ящика шкафа свои тетради, учебные принадлежности, книги, что взяла в университетской библиотеке. Загружаю всё это под одежду, отодвинув в сторону платья. Ручки и карандаши у меня сложены в клеёнчатой папке, её засовываю сбоку.

На самом дне ящика лежит ещё одна книга. Старая, потёртая, в бледно-розовой обложке. «Алиса в Зазеркалье». Беру в руки эту детскую книжку и с сомнением верчу в руках. Не знаю, брать с собой или нет.

Когда-то в детстве её купила мне мама. Это был настолько редкий подарок, что я долгое время чувствовала настоящее благоговение, когда брала книгу в руки. Любила больше всего на свете, берегла, осторожно перелистывала желтоватые страницы, боясь ненароком испортить или порвать.

Но сейчас... Даже не знаю. Эта книжка — свидетель моей безрадостной жизни. Она ведь станет напоминать мне обо всех страхах, побоях, что пришлось пережить. Но так жалко оставить её... Сомневаюсь ещё пару секунд.

Не буду брать! Пусть остаётся здесь. Не хочу. Смахивает с ресниц непонятно откуда набежавшие слёзы, и сую книгу на дно ящика.

Яр подходит и забирает пакеты.

— Идём, — шепчет.

Киваю. Хватаю со своей постели зарядку от телефона и шагаю за Артемьевым. Уже выходя в коридор, слышу шорох за спиной, а затем хриплый голос матери:

— Лизка... Это ты, лахудра малолетняя?

Холодею. Спина моментально покрывается ледяным потом, а дыхание прерывается.

— Сюда иди, — надсадно кашляет.

Бросаю на Ярослава взгляд полный ужаса и медленно оборачиваюсь.