Глава 21

Дирим был жив. Король не выдержал и при первой возможности затащил сына во двор. А теперь обнимал его, гладил по голове и бросал укоризненные взгляды на демона. Интересно, а на какое разрешение конфликта он надеялся? Зато вопрос с престолонаследием Софима теперь улаживался сам собой: никто, даже самые ярые противники третьего принца, не захочет усадить на трон сумасшедшего. На Дирима в лесу напал ёки! С каждым подобное может случиться, ведь демонам безразличен статус и блестящие пуговицы. И хоть во дворце все знают настоящее положение дел, простому люду, который вообще был не в курсе планируемого переворота, и такое объяснение подойдет. 

Король это тоже понимал, но разрывался между благодарностью и жалостью к сыну, который теперь мог лишь пускать слюну на расшитый золотом камзол.

Керин не стал критиковать мои действия. В конце концов, мы выстояли до его прихода, да еще и выполнили самую неприятную часть работы. Софима на самом деле похитили сторонники переворота, но вряд ли намеревались убивать. Им достаточно было решить вопрос с передачей власти здесь. Шакка не углублялся в подробности рассказа, но мне и без пояснений было ясно: без трупов не обошлось.

Дом был как никогда многолюден. Софим, вопреки моим ожиданиям, оказался не молодым человеком, а… точной копией Игоря Владимировича — врача скорой помощи! Я, раньше не верящая в судьбу, теперь была готова поверить во что угодно, даже в то, что двойники в наших мирах просто обязательно должны встретиться. Софим совсем не напоминал короля внешне, но когда, едва только выпутавшись из страшных испытаний, первым делом принялся увлеченно рассматривать записи отца, я поняла, что имелось в виду, когда все подряд говорили об их сходстве. Его величество теперь будет вынужден передать трон третьему сыну: только так он сможет пойти навстречу всем сторонам. Но, кажется, этот вариант его полностью устраивал.

Я ждала Керина в спальне, ведь у нас до сих пор не было возможности поговорить наедине. Он вошел, прикрыл за собой дверь и ответил улыбкой на мою:

— Тебе тоже странно видеть себя же, но при этом испытывать желание?

Я посмотрела на лицо, на котором не моими были только темно-карие глаза, и рассмеялась:

— Странно — не то слово! Кстати, я уже привыкла к этому телу!

Закусила губу, как иногда делал он, когда сдерживался. Но Керин не двигался. Тогда я решительно подошла, обвила ладонями его шею и наклонилась.

— Давай сначала вернемся в свои тела, — Шакка отстранился и не позволил себя поцеловать.

Возможно, он просто дразнил. Или не хотел чувствовать себя уязвимым, ведь теперь я была выше и сильнее… Да, это определенно было странно, но о чем еще вспоминать в старости, как не о всяких странных проделках? Я уверенно ухватила его за плечи и толкнула в сторону кровати. И не ожидала, что он перехватит меня и с неожиданной силой развернет. Я охнула, падая спиной, а Керин придавил меня сверху. Да что же такое? Он даже в девичьем теле не умеет отдавать инициативу?

Я дернулась, попыталась ухватить его за плечи и притянуть к себе, но Керин с какой-то змеиной ловкостью увернулся, отбил мою руку и прижал ее к постели над головой. Неужели в моем теле была такая сила?

— Подожди, Оль, не спеши. Я хочу обменяться телами.

— Что, боишься оказаться стонущей девушкой подо мной?

— Не боюсь. Я просто слишком соскучился. Сейчас не хочу играть.

— Так не играй! Но разреши уже поиграть мне!

— Для этого мне придется делать над собой усилие, — он подумал. — Ладно. У тебя пять минут.

Я со смехом стаскивала с него одежду, разделась сама, но потом немного оцепенела. Женская грудь — моя собственная или Тайишкина — не особенно вдохновляла. Зато каким удовольствием было пройтись рукой вдоль члена: возбуждение мгновенно ударило в голову, но снова сконцентрировалось в одной точке. Желание совсем не такое, к какому я привыкла: оно более мощное, но не растекается по всему телу, а сжимает только внизу. Уже через минуту мне стало плевать, что женское тело не возбуждает, потому что возбуждение исходило из меня самой, и оно требовало выхода. Керин же откровенно издевался: он смеялся моей растерянности, раздвигал бедра и подавался вперед, но не дразня, а вызывая еще большее замешательство. Именно его самоуверенность и добавила мне решительности, я рукой направила член ему между ног.

Первый толчок — я выгибаюсь, и не понимаю, как оказалась снизу. Второй, третий, выбивающий стон. Это мой стон — женский, а перед глазами лицо Керина. Когда он успел?!

— Ты… не позволил мне… — дыхание сбивалось с каждым его движением.

— Просто твои пять минут истекли.

— Керин…

Не договорила. Наверное, я тоже слишком соскучилась и готова была стать стонущей женщиной под ним. Он подхватил меня под спину поднял и усадил на себя, руками вынуждая двигаться. Я задохнулась, вцепилась пальцами в его напряженные плечи, и теперь сама подавалась вперед, но он заставлял насаживаться на член резче. Оргазм приближался слишком быстро, я хотела оттянуть удовольствие, потому сжалась и вытянулась. И все равно мгновенно сорвалась на пик. Керин через несколько толчков кончил, но не позволил мне бессильно рухнуть, а продолжал обнимать. Я чувствовала пульсирование члена внутри, и тело отзывалось сладкими спазмами.

Чуть позже он лег на спину, уложив мою голову себе на плечо. До сих пор было так приятно, что не хотелось ни думать, ни анализировать, ни разговаривать. Но тихий голос вырвал меня из полузабытья:

— Я выделил для ёки комнату. Если он сегодня же никого не прикончит, то это начало новой эры. В качестве знака доброй воли он уже сообщил, в каком именно месте демоны совершают переход… Кажется, ему слишком сильно хочется мирной жизни, как ты и предполагала.

— Я рада. И за него тоже рада, если тебе интересно.

— Благодаря ему, я запечатаю проход. Благодаря ему, ты сегодня обеспечила мне спокойное существование на время правления Софима. Так что я нахожу эту сделку выгодной. Если он не прикончит никого прямо сегодня, конечно.

Я промолчала.

— Но ты попросила за ёки. А как же твое возвращение домой?

Эта тема портила настроение, но я старалась не поддаваться тяжелым мыслям:

— Подожду случая, чтобы оказать тебе еще одну услугу. И тогда попрошу за себя.

— Но ты хочешь вернуться?

Я подняла голову и с недоумением посмотрела в его глаза. Однако ответ оказался не таким уж очевидным, потому я сначала задумалась, но затем сказала:

— Хочу.

— Нет никаких сомнений?

Понимая, что он намекает на наши странные отношения, покачала головой. Да, он безусловно мне очень нравился, но дом есть дом.

— Нет. Когда-нибудь я вернусь. Как и ты вернулся бы, если бы оказался в моем мире. Понимаешь, в чем дело, Керин Шакка? Никто из нас не умеет капитулировать до такой степени.

Он смотрел пристально, без тени иронии.

— А ведь ты права. Мы просто не умеем. Тогда возвращайся прямо сейчас, Ольга. Останься для меня ярким воспоминанием, но возвращайся домой.

— Ты… отпускаешь меня? — я почему-то не чувствовала восторга.

Керин сел, выпрямился.

— Я ведь сказал.

— И что, ни капли сожаления?

— Я привык терять людей. Ты далеко не первая и не последняя.

Неожиданно для самой себя я разозлилась. До дрожи в пальцах. До желания ударить, чтобы вызвать хоть какую-то реакцию, а не это бесконечное равнодушие.

— Тогда не тяни, Керин Шакка.

Он молча надавил мне на плечо, уложил на спину и положил ладонь на грудь, из которой заструился знакомый зеленый свет. Я закрыла глаза.

* * *

В комнате было прохладно, и почему-то горела настольная лампа. Костя спал рядом, и я решила его не будить. Все новости можно сообщить утром. Осторожно встала и пошлепала босыми ногами на кухню. Налила воды из чайника и села за стол. Почему он меня так легко отпустил? Почему я попросила отпустить?

Тайишки внутри не было. Возможно, этот вопрос стоило обсудить с Шаккой — пусть бы хоть дал попрощаться влюбленным голубкам. Им, возможно, это было нужно. В отличие от нас. Внутри сосало какой-то смутной тревогой: вот прямо сейчас он материализуется из воздуха и заставит меня пойти с ним. Или в голову явится визжащая Тайишка и начнет умолять вернуться хоть на пять минут. Как если бы я что-то важное забыла там сделать. Но я ничего не забыла и ничего не потеряла, а эта муть в голове только оттого, что все произошло слишком неожиданно.

Разговор за завтраком прошел спокойно. Костя мгновенно узнал меня. И хоть плечи его опустились, но никаких выяснений отношений не случилось. Похоже, что они оба ждали этого момента. Интересно, как же они все это выносили? Костя попросил только:

— Можно, я какое-то время у тебя поживу? Буду спать на диване.

— Надеешься, что она хоть на минуту вернется?

Он смотрел в пол:

— Нет, не надеюсь. Просто пока физически не могу отсюда уйти.

— Тогда оставайся. В конце концов, когда-то мы должны были стать друзьями.

Присутствие Кости не раздражало. Наоборот, позволяло отвлекаться в болтовне. И все-таки он был единственным человеком, которому я могла рассказать о своих героических подвигах. Он не ныл, но и не называл Тайишку по имени и каждый раз запинался, когда приходилось говорить о ней, а к вечеру даже почти естественно улыбался.

— А! Забыл сказать, твой реаниматолог вернулся на работу!

— Что?! И ты только сейчас об этом сообщаешь?

Костя пожал плечами:

— Да тут столько новостей, что и не сообразишь, какая из них первостепенная. Мы тут еще много чего выяснили… с ней, — он осекся, но заставил себя говорить нарочито громко: — Представляешь, нашли в местной мифологии всех этих их демонов: гак, асуров, ёки! Это говорит о том, что у наших миров или общая история, или вы со своим реаниматологом далеко не единственные, кто перемещался между!

Я чуть не задохнулась от удивления, но не от его новостей:

— Подожди, Костя! А почему ты начал с Дмитрия Александровича, а переключился на демонов?!

— Так в этом и есть главное! Мы решили, что он один из демонов. Так, давай сначала. Чтоб тебя с института не отчислили, я бумажки принес в деканат — ну, выписку твою. А они спрашивают: «А где ж Соколова теперь, раз она здорова?». Посовещались… с ней и решили, что ее вряд ли в институт отправлять стоит, потому пошли в терапию, чтоб попробовать больничный выбить. Ничего не выбили: или, говорят, пусть в стационар оформляется, или пусть катится ко всем чертям. Мы три дня там тусили и тогда его увидели. Похоже, что отсиделся твой Дмитрий Александрович, понял, что его никто не преследует, и вернулся на прежнее место. Он нас, кажется, не заметил, да мы и не собирались его донимать. А потом про него начали говорить и выяснили, что… она его совсем другим человеком видит! Ну, мол, усов у него нет и ростом повыше. Представляешь?

— Усов?

— Ну да! И тогда-то она вспомнила, что есть в ее мире демоны, которые обличье могут менять. По крайней мере, это лучшее объяснение его долголетию, чем какой-нибудь вампиризм. Кстати, о вампирах, я после этого про Дракулу начитался…

Я рассмеялась:

— Ясно. Да, демоны иногда проникают в наш мир. Наверняка только ёки, потому что асурам и гакам нужна магия в крови, чтобы вселиться. И от них наши местные сказки пошли. Я тоже об этом думала.

— Во-от! — довольно протянул Костя. — И ведь они могут жить веками! Жуть, как интересно узнать больше.

— Завтра и узнаем. Я хочу пойти к Дмитрию Александровичу и снова с ним поговорить.

— Сбежит! — отмахнулся Костя.

— Возможно.

— А как же институт?

— Попробую оформить академ. Я пока морально не готова полностью вернуться к своей жизни.

Он снова уставился в пол, чтобы я не видела, как улыбка сползает с его лица:

— Да, понимаю. Эта история сильно нас всех зацепила.

Это ничего. Его тоска со временем пройдет. И мое сосущее ощущение в груди — тоже пройдет. Вряд ли после таких приключений могло все быть иначе.

Когда ночью укладывалась спать, у меня мелькнула мысль, что во сне смогу провалиться в Тайишку. Но этого не произошло. Керин не подвел, он отпустил меня — навсегда и без права вернуться. Вышвырнул из своего мира. Потому что я просила. Я была рада его честности, но настроение никак не поднималось выше Костиного. Просто нужно время, чтобы привыкнуть.

На следующий день мы отправились в квартиру Дмитрия Александровича. Он то ли не собирался открывать, то ли в самом деле отсутствовал. После этого мы караулили возле больницы. Стояли часами, замерзали и возвращались домой, чтобы на следующий день снова вернуться на пост. Не знаю, почему Костя тоже в этом участвовал — наверное, ему нужен был способ отвлечься.

Через неделю я плюнула на все и взяла билет до Томска. Погостила несколько дней у родителей, чем их порадовала. Костя и в этом путешествии составил мне компанию, а я вовсе не возражала. Мама с папой хоть и удивились, что мы сошлись после расставания, но парень им нравился. Хоть родным радость! Потому я и не стала их разубеждать. На самом деле мы с Костей и не думали сходиться… как не думали расставаться. Кажется, мы с ним срослись чем-то неуловимым, о чем никогда не говорили вслух: тем самым, что заставляет иногда замереть телом и мыслями и прислушаться к темной дырке внутри. Его больше не бесила моя непоседливость, мне стало плевать на его занудство, зато со мной был человек, с которым можно было сесть рядом без дополнительных объяснений и замереть.

Вернувшись в Москву, я вновь начала разыскивать Дмитрия Александровича. И, наконец-то, он попался. Мы ждали возле больничных ворот. Он, едва только нас увидев, остановился. Я подняла обе руки вверх и закричала:

— У меня нет белого флага, но я пришла с миром!

Он нехотя подошел ближе и с опаской разглядывал нас обоих. Я продолжила убеждать:

— Я не угрожаю тебе, ёки. Даже если выяснится, что ты чистое зло, то я все равно ничего с тобой не смогу сделать.

Дмитрий Александрович нахмурился еще сильнее:

— И именно поэтому тогда привела с собой ведьму или некроманта? Скажи еще, не затем, чтобы меня прикончить.

— И тогда не затем, а уж сейчас — тем более. Мы с Костей самые обычные люди, и если уж говорить о перевесе сил, то у тебя все козыри.

Он нерешительно мялся, обдумывая мои слова, но потом все-таки согласился. Поговорить удалось в его безупречно чистой квартире. Я и сама толком не знала, почему мне так была важна эта встреча, но после нее многое стало понятнее, в том числе и о своих тревожных мыслях.

— Когда я только попал в этот мир, — рассказывал Дмитрий Александрович, — все было по-другому. Лет сто я приспосабливался, и, конечно, очень многим навредил. Притом я был практически неуязвим: как только на меня падало подозрение, я принимал другой облик и жил дальше. Здесь нет магов и некромантов, которые могли бы меня узнать. И это со временем наскучило. Потому я начал ассимилироваться, приживаться среди людей. В те времена они были жестокими и дикими, но только не в сравнении с моим народом. Еще через двести лет я начал привязываться к тем из них, которые вызывали в моей душе отклик. Человечество менялось, эволюционировало, и я эволюционировал вместе с ним. Лет триста назад нашел свое призвание. Оказывается, когда помогаешь людям, то появляется особый смысл, который исключает вечную тоску. Я стал врачом не потому, что был слишком хорошим человеком, а потому что только в этом нашел смысл.

— Человеком? — меня зацепило именно это слово.

— А почему нет? Сейчас во мне от человека намного больше, чем от первичной сущности. Единственное отличие в том, что каждый видит в моей внешности то, что безусловно нравится и бессознательно вызывает доверие. Я не смог избавиться только от этого свойства, но сомневаюсь, что кому-то оно сильно мешает.

Мы переглянулись с Костей. А ведь спорить бессмысленно. Дмитрий Александрович сейчас замечательный врач, так какая разница, как долго и какими путями он к этому пришел? Можно ли назвать его «человеком»? Если посмотреть новости, то очень много настоящих людей людьми не назовешь.

— Твой мир настолько ужасен?

Дмитрий Александрович задумчиво уставился в стену:

— Ужасен, потому что мы ужасны. И даже те, кто рожден другим, не имеют шанса остаться таковыми, иначе не выживут. Чистилище.

— А я про себя назвала твой мир адом. Ведь откуда-то же взялось это понятие у нас. И кто знает, возможно, плохие люди после смерти попадают именно туда?

— По сути, не так уж и важно. Но есть те, кто пытается выбраться.

— Да. Этот вопрос очень важен для того мира, из которого я вернулась. Слишком много демонов, слишком много жертв… Как вы пробираетесь в своих же телах?

Он посмотрел на меня, потом легко пожал плечами. И, по всей видимости, даже не подумал, что выдает какую-то серьезную тайну, за которую Шакка бился столетиями:

— Время, местность и климат во всех трех мирах одинаковые. Но переход можно осуществлять только на границе, — он замолчал ненадолго, но я не переспрашивала, боясь пропустить хоть слово. — Да, на границе суши и воды, границе лета и зимы, границе дня и ночи. Самое простое — на рассвете у кромки моря в осеннее и весеннее равноденствие.

— Вот так просто? — не поверила я.

— Это совсем не просто, — он улыбнулся. — Надо поймать не только нужное время и место, но и, как только вода примет нужный оттенок, броситься в никуда.

— Как это?

— Ты это чувствуешь или, если не почувствовал, просто плашмя падаешь в воду. Но если попал в воронку, то все, в своем мире исчезаешь. Тело у гак самое слабое, оно не выдерживает перехода, но их дух выскакивает и ищет себе жертву. Зато они почти всегда выживают. С нами намного сложнее. По моим прикидкам, переход переживает только один из десяти. Это практически самоубийство, но всегда находятся смельчаки, которые ищут любой способ, чтобы прожить другую жизнь.

Я кивнула. Примерно так себе и представляла из тех знаний, что успела собрать. Для всех они — нелюди, зло, страшные демоны, достойные только истребления, но для себя самих — храбрые безумцы, которые преодолели себя и судьбу.

— Я прожил во втором мире недолго. Но легенда об этом мире не давала покоя. И тогда я решился на переход во второй раз. Те же шансы — один к десяти, но еще и делящиеся пополам в случае успеха: ты либо попадешь в новый мир, либо вернешься в чистилище. Никакого другого способа попасть в этот мир я не знаю, да и вряд ли он есть. Потому здесь такие, как я, встречаются очень редко. И все поначалу несут только зло, потому что нам нужно много времени, чтобы перестроиться, переучиться, привыкнуть доверять и привязываться.

Нечего было добавить. Осталось сказать только:

— Я рада, что ты смог. И не стану осуждать за то, что ты делал. Кто я такая, чтобы выписывать кому-то индульгенцию, если даже не представляю, что творилось в этом твоем чистилище?

— И не надо представлять, Ольга. Абсолютное большинство моих сородичей остаются там, и не только из-за страха смерти. Просто… есть свое место и не свое. Каждая сущность принадлежит какому-то миру, но не каждой посчастливилось сразу родиться в правильном месте. Нужна смелость, чтобы это понять, и нужно пожертвовать буквально всем, чтобы это изменить.

Последние его слова очень долго крутились в голове. И с Костей их обсуждать не хотелось. Он тоже еще долго выглядел задумчивым, но никто из нас не решался озвучить свои мысли.