Малюля в мире людей

В психоневролгическом отделение городской больницы меня почему-то положили в палату с девочками-дистрофичками. Строгая медсестра следила, чтобы мы все ели, а потом следила, чтобы мы это всё случайно не вывернули обратно в туалете, чем обычно занимались девочки, которые мечтали облезть до костей.

Я тоже поначалу плохо ела, но потом привыкла к больничной еде. И больше всего мне понравилось, что каждое утро была новая каша.

Две женщины-рыбачки, что обнаружили меня голую на берегу реки, привезли сюда и всем по секрету рассказали, что меня изнасиловали и скинули с катера. Катер они видели, а вот как сбрасывали, нет. Но очевидно же откуда я появилась.

Им очевидно.

Как к жертве насилия, ко мне было особенное отношение. Все со мной нянчились, за моей спиной шептались. Девочки в палате спрашивали, нужно ли мне что. Я у одной попросила пакетики с ромашкой. Такие в аптеке продаются. После этого за моей спиной стали крутить пальцем у виска. Но всё оправдывалось моим жалким положением.

Не самое плохое пребывание в мире людей. Конечно, ничто не могло заменить всеобъемлющую заботу моего оборотня, и жалкий пакетик с ромашкой только отдалённо напоминал его запах, но для того, чтобы не сойти с ума хватало и этого.

Влад жив. Я это знала. Чувствовала на расстоянии, и перешла в ожидание. Мне не найти дорогу к нему, и я очень надеялась, что он найдёт меня.

Но прошла целая неделя, а от моего зверя не было вестей. Я вздрагивала от каждого скрипа дверей, смотрела на вход в палату, надеясь, что вот он зайдёт и заберёт меня в светлое будущее. Где будем вместе мы вдвоём, навсегда, пока смерть не разлучит нас.

Но каждый раз я обламовалась, и это все видели. И я боялась, что слова «поиграли и бросили» засядут в моей голове ужасной мыслью.

Мне нашли сорочку, халат и рваные тапки. Я спокойно назвала своё имя и фамилию, год рождения. И это привело к тому, что однажды мне принесли пакет с одеждой.

— Мачеха приехала. Собирайся, — сказала медсестра, положив рядом со мной на кровать целлофановый пакет.

Я медленно стала одеваться, под сочувствующие взгляды соседок по палате. Затасканное нижнее бельё. Моё, личное. Люська даже не удосужилась его постирать. Столетние драные джинсы. Ужасный свитер, который я ненавидела, и всё думала перешить в короткую шерстяную юбку. В страшную черно-красную полоску с жёлтыми нитями.

Раньше бы меня сильно смущала такая одежда, что пришлось надевать при чужих взглядах. Но в нынешнем состоянии, меня меньше всего беспокоил внешний облик. Собрав резинкой волосы в хвост, я тихо попрощалась с девчонками и вышла за медсестрой.

Люська ждала меня на посту. Она сильно располнела за лето, видимо работу нашла, или я её долго не видела. Чумазая, загоревшая, неопрятная. Посмотрела на меня зло и с отвращением.

— Привет, Малюля, — сказала она. Был порыв меня обнять, но она передумала. С подозрением покосилась на медсестру, что следила за нами. — Она не заразная? Ничего не подцепила?

Женщина в годах была возмущена. Вспыхнула праведным гневом и сквозь сжатые губы прошипела:

— Совершенно здорова. Вам рекомендую провериться.

Люська отмахнулась от неё.

— Где мои туфли? — она смотрела на тапки, что мне выдали. Одежду мне привезла, а обувь забыла.

Ах, ну да! Обуви то у меня нет. Вся износилась.

— Слушай, Маль, — она потащила меня подальше от стола медсестёр. — Дом всё равно мой был. Я его продала. А ты мне денег должна. Сутенёр твой, Лёха, все окна мне выбил. Искал тебя. Машину ты у него угнала. И полиция тебя искала. Я им, кстати, позвонила, что ты нашлась. И больше мне не звони. Поняла?

— А мои вещи? — там только фото родителей было из того, что я бы хотела взять с собой.

— Нет твоих вещей. Комп и постельное бельё я продала. Так что вали, шлюха, на свою панель. А мне больше не звони.

Она сделала гордый вид. Видимо, готовила речь, чтобы толкнуть её мне в лицо. У неё всё получилось. Пройдя пару шагов, она задрала юбку, показав медсёстрам зад в спортивках и крикнула им на прощание:

— Я ей не родственницы! Не звоните мне больше!

— Видно, что не родственница, — огрызнулась молоденькая медсестра. — Позорище такое!

— Позорище это мелкая шлюшка! И денег ни разу от неё не видала. Потаскуха! — она показала мне неприличный знак и ушла из моей жизни навсегда.

Я даже облегчённо вздохнула. Как она продержалась столько времени в человеческом обличье? Только сейчас в драную суку обернулась.

Я горько усмехнулась. Старшая медсестра вытерла мои слёзы.

— Хочешь, можем тебя устроить санитаркой? — тихо спросила она. — Пока документы восстановишь. Мы можем врача упросить. Поживёшь пока здесь.

Я не ответила, кивнула.

Идти то мне всё равно некуда. Да и не стоит никуда бежать. Я ведь жду.

В очень маленькой комнате стояла кушетка и старый шкаф. Было большое окно без штор. За ним плакал дождь, каплями размывая вид на проспект города. Там на улице холодно и по ночам морозно. Небо серое, настроение мрачное. И очень много людей, которым нет дела, что ты болеешь и ждёшь.

Я только сесть успела на кушетку, как с перепуганным лицом в комнатку влетела младшая медсестра. А за ней вошёл мужчина.

Я его узнала. Он был в той же одежде, что и сидел в клубе. Коротко стриженный, лицо широкое гладко выбрито. Глаза карие, подмечали, изучали. Он улыбнулся узкими губами и открылся нижний ряд зубов. Всё в нём выдавало сосредоточенного охотника. Если бы он был оборотнем, то оборачивался в рыжего лиса.

— Здравствуй, Малика, — навис надо мной тот, кто знал о существовании оборотней.

А Влад однажды пробасил, что люди не должны знать о нашем существовании. И от меня они ничего не узнают. Приход этого человека не сулил мне ничего хорошего. Но он тот, кто будет мне доказывать, что я не спала, что все последние два месяца лета я была в существующем мире, а не в выдуманном.

Я не сошла с ума. Я не бредила после аварии. Мой волк существует!

— Помнишь меня? Меня зовут Михаил Захарович. Ты зачем сбежала?

Я подняла на него глаза, и что-то дрогнуло на его лице. Мне двадцать, но тяну на все пятнадцать. И лицо у меня такое, что даже могучий Владислав млел, что говорить о простых людях.

Улыбка мужчины из противной превратилась в лёгкую умилённую.

— Поехали…

— Зачем? — выпалила медсестра.

— Показания давать, — строго сказал ей Михаил Захарович и поднял меня с кушетки.

Я покорно шла за ним. По сути, ему не обязательно было вести меня за руку, но Михаилу видимо хотелось прикасаться ко мне. Понимала его. Я тёплая, мягкая, как ручная волчица. А это очень людей соблазняет. Я бы тоже не отказалась от горячего, мохнатого волка.

Прямо в тапках я вышла из центрального входа. Вдохнула тяжёлый, мокрый воздух большого города. Всё казалось мне чуждым, я никогда не смогу вернуться к обычной жизни.

Он усадил меня в свою машину на заднее сидение, где сидел тот самый долговязый в чёрных носках разного оттенка. Третий, кавказец сидел впереди рядом с водителем.

Дождь моросил. Щёлкали дворники на лобовом стекле, таская за собой коричневый, гнилой лист.

— Марк догнал тебя? — спросил долговязый рядом со мной.

— Пытался, — тихо ответила я, после небольшой паузы.

— Где провела два месяца? — продолжился допрос.

— Не помню, — я удивилась тому, что не покраснела от вранья.

Весь мой организм был настроен на сопротивление. Мне жаль, мне очень жаль, что по прибытию в мир людей, я попала именно к тем, кто вёл охоту на оборотней.

— Кто такой Влад? — поинтересовался Михаил Захарович.

— Мой дядя. Он давно умер.

— Ты рыдала на берегу реки, голая и звала умершего дядю? Детка, ты кого дуришь? — рыкнул Михаил.

Я видела его напряжённое лицо в зеркале заднего вида. Он был недоволен тем, что ему выпала роль злого полицейского.

— Не дави, Миха, — отозвался долговязый — добрый полицейский и протянул ко мне свою руку.

Я прямо почувствовала, как рычит внутри меня волчица от прикосновений человеческого самца.

Они что-то ещё спрашивали, но я решила отречься от реальности и настроить своего внутреннего зверя на борьбу. Моей волчице нельзя даже носа показывать перед этими людьми. Мы спрячемся от них за невинными глазами, худеньким телом и неоспоримой обаятельностью. Я буду пользоваться своей внешностью в полную силу. Они ещё не видели, как я умею плакать с деткой открытостью.

Ни в какой полицейский участок меня не повезли. Ожидаемо. Я скрестила пальцы рук и настроилась на противостояние.