11

Перешёптывались бойцы за печкой, пили пиво. Меня никто не трогал, я лежала на полу полностью погружённая в боль.

Половицы были широкими, это обрезанные стволы деревьев. Они потемнели и отполировались от времени. Лежали не ровно, но были надёжным полом для тяжеловесных оборотней.

В тёмном углу половицы приподнялись. Бесшумно отодвинулись в сторону.

— Что за запах? — спросил один из бойцов. — Сыростью потянуло.

Из-под пола вышел Тень. Его не было видно, но он оставлял на полу влажные следы ног.

Я перестала дышать.

Бойцы напряглись, вышли ко мне. Лель убил их очень быстро. Одного за другим уложил мёртвыми на пол.

Он взял меня на руки. Я чувствовала его голое тело, его тепло. Но запаха не было.

Мы спрыгнули в подпол и закрыли за собой люк наверху.

Волчье зрение меня подводило, я только очертания видела старинных утюгов и самоваров. Лель быстро пронёс меня в дальний угол подполья, где дёрнул за кольцо, что таилось за большим коробом.

Мы спустились в ледяной лаз под землёй. Вечный в него не влезет, поэтому пригибаясь над промёрзшей землёй и корнями деревьев, Влад бежал мужчиной, позволив мне чувствовать его ромашковый аромат.

— Мы со Злыднем дружили одно время, — шептал мне Лель, нарочито весело. Но было всё очень грустно. Он сдирал с меня на ходу платье, чтобы кожа к коже соприкасаться со мной. — Подземные ходы в жилище, это наша тайна.

Регенерация не срабатывала, тело моё умирало. Жизнь вытекала из меня вместе с кровью. Я это чувствовала, потому что становилось холодно изнутри, потому что становилось спокойно.

— Нет, Малюля, — шептал Лель, ускорив бег по земляному ходу. — Солнышко моё, я прошу, борись.

— Я предала… предала тебя, я не колдунья… прости…

— Девочка моя, — он с силой прижал меня к себе, и я простонала от боли. — Всё будет хорошо.

Мы выскочили из-под земли в глухой лес.

Было раннее утро, и шёл снег, укрывая землю мягким холодным ковром. Невесомые, пушистые хлопья пытались пробиться сквозь вечнозелёные иглы на густых ветвях. Оставались на хвое, укрывая розово-серое небо от наших глаз. Редкими перьями снег попадал на кусты брусники, на которых горели алые ягоды. И не таял. Снег укрывал иней, предвестник холодов, и делал мир чистым и светлым.

Лель уложил меня на землю. Руками проводил по лицу.

— Малюля, родная, — его серые глаза наполнили фиолетовые искры. Потекли по смуглой коже слёзы. — Девочка моя… ты последняя. Я умру без тебя… Борись! Борись, моя бабочка.

Его лицо покрывалось морщинами. В волосах мелькала седина, потом волосы опять темнели. Но горе было сильным, и через мгновение на меня смотрел глубокий, древний старик с невероятно красивыми серо-фиолетовыми глазами.

Слабой рукой я провела по его лицу. Пусть старческому, но такому родному.

— Прости, я любила тебя… Я не хотела предавать…

— Ты не предала, ты спасла меня, — Он прижал меня к себе, а потом опять заглянул в глаза. — Малюля, ты не умрёшь сейчас. Я «видел» ты проживёшь очень долго.

— Аль… альтернативное бу…будущее, — слабо ответила я.7d423c

— Нет, — выдохнул он, склонившись надо мной и его слёзы падали мне на лицо, смешивались с моими и становилось ещё больнее терять взаимную любовь. — Нет, Малюля… Моя, ты моя жизнь, любовь моя. Мы не расстанемся, как ты желала, никогда. Всегда будем вместе. Не покидай. Не умирай! Не умирай, любимая!!!

Снег вроде замер. Завис в холодном воздухе. Время для меня остановилось. Я бы так хотела остаться с ним, но сил бороться со смертью не было.

Лицо Влада исказилось, вытянулось. Во рту выросли острые зубы:

— Мы умрём не в один день. Ты меня переживёшь!

Он покосился в сторону, где приближались к нашей паре оборотни, во главе с Догодой.

Стая Догоды, как тьма с сотней горящих глаз. Многочисленная, смертоносная. В ней нет слабых, как любит Василий Иванович. Там даже дети, готовые предать своих отцов, во славу Догоде.

А мы слабы. Я умираю, Лель умрёт в битве. Малышка Владиславовна не узнает этого света.

— А-а, — протянула я. Это было последнее моё слово, которое я произнесла с верой. Горько осознавать, что меня обманули.

Но я предпочла умереть в своём заблуждении!

Вдохнула полной грудью, хотя со сломанными рёбрами это было сделать сложно, на грани потери сознания. Приподнявшись над землёй, я прильнула к телу любимого мужчины и через его плечо с рыком и визжащим отчаянием, закричала:

— А-а-альфа-а-а!!!

Я рухнула обратно в кусты брусники и уставилась в небо, лоскуток которого был виден между кронами сосен. С него продолжали падать крупные хлопья снега. Это было так красиво, что я перестала чувствовать холод и боль.

Я смеялась. И мне было хорошо и радостно.

Я жила!!!

Прибывала, как на облаках. Белых и пушистых.

Горячий шершавый язык облизнул меня: от кончиков пальцев на ногах, по переломанным коленям, которые в мгновение зажили, по животу, где уже зародилась новая жизнь. По сломанным рёбрам, по исцарапанным грудям.

Слизал мои слёзы.

ОН оторвал от меня свою страшную морду, из пасти которой вываливались клыки вверх и вниз. Навостри облезлые порванные уши. В бело-сером, монохромном мире ярким васильковым светом горели его глубокие глаза, наполненные древней мудростью.

Его седая с рыжиной холка тронула ветки сосен где-то высоко надо мной. Его лапы поблизости были гигантскими.

В присутствии Альфы Влад вынужден был приникнуть к земле.

Я ощупала своё восстановленное тело и поднялась на крепкие ноги, прямо между лап огромного волка.

Впереди замерла стая Догоды. Все они поклонились.

— Альфа, — заплакала я, нервно вытирая слёзы с лица. — Это наш Альфа. Он жив!!! Он существует!!! Я верила… верила в это.

Альфа двинулся вперёд, а я разрыдалась от пережитого, захлёбывалась слезами. Оказалась в руках любимого. Самого нужного мне в этом мире мужчины!