Глава 3. Столица

Столица встретила проливным дождем: лето в этой части страны редко баловало хорошей погодой. Когда поезд, который вез ссыльную компанию, наконец-то остановился у перрона Центрального вокзала, Харвис произнес:

— Дома…

Эвглин ничего не ответила. До дома ей было еще очень далеко.

Несмотря на то, что король Клаус дал свободу сыну и его сподвижникам, это не значило, что он простил бунтарей. Вся компания ехала в пломбированном вагоне, под неусыпным наблюдением коллег Борха, которые ждали принца на Большой Заставе. Относительная свобода была только у Харвиса: проректор Эльсингфосской академии чародейства и волшебства не был преступником — зато с Эвглин глаз не сводили. Однажды за ужином принц Альден сказал:

— Мы все обязаны свободой именно вам, дорогая Эвглин. Если бы не вы, мы бы так и сидели в Приграничье, — он поднял свой бокал, в котором теперь было не вино, а минеральная вода, и произнес: — За Эвглин Шу! За нашу свободу!

Тост поддержали, хотя Борх посмотрел на принца очень выразительно, всем своим видом давая понять, что следует внимательнее относиться к своим словам: коллеги Борха одарили Эвглин такими взглядами, что впору было прятаться, да подальше.

Компания принца по-прежнему была для них бандой ссыльных бунтарей. А Эвглин — адским отродьем или чем похуже…

— Что с нами будет? — спросила Эвглин. На перроне выстроилась цепочка вооруженных солдат в насквозь промокших плащах, офицеры, окутанные золотым сиянием артефактов, важно гарцевали на тонконогих лошадях, и поодаль, возле здания вокзала, уже стояло несколько закрытых экипажей. Дождь хлестал все сильнее, и мир тонул в водяной мгле.

— Принца и компанию, скорее всего, разместят под замком во дворце, — ответил Харвис. — Я слышал, как об этом упоминал Борх… Свободы у них, к сожалению, не будет.

— Лучше бы тогда остаться в Приграничье, — промолвила Эвглин. — Пусть там ужасная скука, зато хоть можно погулять. И быть себе хозяином.

Харвис одобрительно посмотрел на нее.

— Думаю, их все-таки будут отпускать на прогулки, — сказал он. — Оставить людей без свежего воздуха — это уже совсем жестоко.

Эвглин понимающе кивнула и вдруг призналась:

— Мне страшно, Харвис. Мне очень-очень страшно.

Харвис улыбнулся и приобнял девушку за плечи.

— Все будет хорошо, поверьте. Я-то не ссыльный. Король меня выслушает.

«Еще бы он не выслушал, — подумала Эвглин, — когда ты всем внушаешь ужас». Никто из сопровождающих не заговорил с Харвисом за время пути, а когда обращался он сам, то на лицах коллег Борха сперва появлялась паника и стремление сбежать, и уже потом — понимание, как надо ответить на вопрос.

Впрочем, преобладали ответы «Никак нет» и «Не могу знать». Этому Эвглин тоже не удивлялась.

Их вывели из вагона и чуть ли не бегом погнали к экипажам. О зонтах, конечно, никто не подумал, так что когда Эвглин села на неудобную деревянную скамью, то ее знобило. Дождь грохотал по крыше экипажа так, что она с трудом расслышала слова Харвиса:

— Ничего, сейчас я всех высушу.

Полковника Матиаша втолкнули в экипаж последним — бравый военный, утративший определенную часть своего лоска, сел на скамью рядом с принцем и недовольно произнес:

— Никакого уважения ни к чину, ни к орденам.

— Помилуй Бог, дружище, — махнул рукой принц, — это новонабранные холуи. Откуда им знать про твои чины и медали.

Харвис потер ладони, и экипаж наполнило светом. Одежда и волосы тотчас же высохли: Эвглин удивленно смотрела, как с кожи рук исчезают последние капли. Дверь экипажа рванули на себя, впуская сырость и стылый, совсем не летний воздух, и красная от ярости морда офицера проорала, брызжа слюной:

— А ну, сука, не чаровать!

Харвис невозмутимо откинулся на спинку сиденья, скрестил руки на груди и спокойно заметил:

— Оказывается, я ошибался. Я тут тоже в качестве бывшего ссыльного.

— Эх! — махнул рукой Альден. — Мы все так радовались, покидая Приграничье, а сейчас я думаю, что лучше бы нам было остаться там. Во всяком случае, там меня никто не таскал за воротник.

— Дружище, это временное явление, — поспешил его заверить Харвис. — Думаю, встреча с вашим государем-отцом все решит.

— Наверняка он соскучился по вам, — предположила Эвглин. — Вы ведь все равно останетесь его сыном, что бы ни случилось.

Если бы король Клаус относился к принцу жестче, он наверняка не получал бы значительное денежное содержание. Впрочем, подобная простая мысль вряд ли приходила Альдену в голову. Он скептически посмотрел на Эвглин и ответил:

— Ваша доброта, дорогая Эвглин, не имеет границ, и вы не знаете, что мой государь-отец на самом деле человек очень суровый и прагматичный. Если бы он хотел меня вернуть, то давно бы сделал это. Но он не хотел.

То есть, дело было не в родительской любви, а в суровом просчете. Живой и здоровый принц сидит на окраине, получает деньги и в определенном смысле пользуется свободой — значит, его не подкупят те враги государства, о которых рассказывал Борх в первом разговоре с Эвглин. Борх и сейчас сидел в экипаже: он был настолько незаметным, что Эвглин обратила на него внимание только в эту минуту — когда он негромко откашлялся и произнес:

— Думаю, господа, все будет в порядке. Вас, конечно, не освобождают. Поселят в Везерли…

— Везерли! — хором воскликнули принц и полковник. — Рай на земле!

В сравнении с Приграничьем загородная резиденция государя Клауса действительно могла считаться раем на земле. Большой дворец, достаточно помпезный для того, чтоб производить колоссальное впечатление на зрителя, и достаточно уютный, чтоб спокойно в нем жить, располагался в самом центре большого парка, за которым начинались бескрайние зеленые луга. Там можно было охотиться, кататься на лошадях, плавать в искусственном озере — одним словом, развлечений хватило бы. Эвглин видела Везерли мельком, когда однажды поехала с однокурсницами за город на пикник, и удивительный белостенный дворец, словно бы сотканный из каменного кружева, ей очень понравился.

— Нас туда, конечно, не повезут, — сказал Харвис и накрыл ладонью руку Эвглин. Прикосновение отдалось легким разрядом тока. — Но если все пойдет так, как мы предполагаем…

— …то я, конечно же, жду вас в гости! — закончил принц его фразу и обернулся к Борху: — А что же о судьбе нашей очаровательной Эвглин?

Борх неопределенно пожал плечами и улыбнулся краем рта.

— Его величество пока размышляет. Разумеется, ему передали ваше предложение, Альден.

Эвглин невольно поежилась. Что если король решит просто бросить ее в тюрьму — так, на всякий случай? А принца и слушать не станет: вдруг иномирянка просто взяла и зачаровала его высочество так, что теперь он во всем ей подчиняется…

Экипажи ехали без остановки примерно полчаса, затем куда-то свернули и замерли. Окон в них не было, так что Эвглин даже приблизительно не представляла, куда их могли привезти. Потом экипажи двинулись снова, и стало понятно, что они спускаются куда-то вниз — должно быть, дорога шла с вершины холма. Звук дождя оборвался, и всех накрыло неприятной вязкой тишиной, которую нарушал лишь стук копыт и колес. Потом экипажи застыли, одна из дверей отворилась, и Эвглин увидела кирпичную стену. В экипаж заглянул один из офицеров и приказал:

— На выход!

Оказалось, что экипажи проехали на подземную стоянку: должно быть, чтоб не привлекать лишнего внимания. Харвис спустился первым, подал руку Эвглин и произнес:

— Вот и приехали. Скоро все решится.

Эвглин схватила его за руку так, словно была ребенком, который боялся темноты и вдруг обнаружил себя запертым в подвале без лучика света. Харвис ободряюще улыбнулся и негромко произнес:

— Не бойтесь, Эвглин. Если что, превращу вас в муху, и мы оттуда улетим.

— Только не забудьте расколдовать меня, — ответила Эвглин и удивленно поняла, что у нее еще остались силы для юмора. Харвис негромко рассмеялся и подмигнул ей.

— Ни в коем случае, — ответил он и повел Эвглин за принцем. Тот угрюмо следовал за Борхом и, насколько понимала Эвглин, с трудом держал себя в руках.

Принцу было не по себе. Очень сильно не по себе.

Их подвели к аккуратной деревянной двери, возле которой едва заметным зеленым светом дымились трубки артефактов. Эвглин уже видела такие: если мимо проходил колдун либо человек, который подвергся магическому воздействию, то зеленый свет в трубках становился тревожно-красным, и артефакт принимался гудеть. Офицер, который вел их компанию, открыл дверь, и принц Альден прошел первым. Артефакт никак на него не отреагировал, и Эвглин заметила, что офицер вздохнул с явным облегчением.

«Значит, они все-таки подозревали, что принц зачарован», — подумала она. В дверь вошел полковник, за ним Михаль и Борх — артефакт молчал. Офицер обернулся к Харвису и Эвглин и вполне доброжелательно произнес:

— Прошу вас, господа.

Харвис пропустил Эвглин вперед — когда она вошла в дверь, свет в трубках порозовел. Совсем чуть-чуть, ровно на столько, сколько нужно студентке Эльсингфосской академии. Зато когда Харвис приблизился к артефакту, свет не то что покраснел — налился пугающей багровой чернотой с проблесками алого, и коридор наполнился низким гудением.

— Проходите, проходите! — замахал руками офицер, и Харвис презрительно покосился в его сторону:

— Не бойся, — процедил он. — Не рванет.

Офицер снова махнул рукой.

— Поднимайтесь!

Харвис взял Эвглин за руку и потянул к ступенькам. Лестница была самой обычной: бледно-серый камень ступеней с голубыми прожилками, такие же бледно-серые стены, аккуратные перила. Принц сотоварищи ждал Эвглин и Харвиса возле высоких дверей, от которых так и веяло грозной неприступностью.

— Личный кабинет моего государя-отца, — произнес Альден и дотронулся до середины лба жестом взывания к Господу. — Сейчас все решится.

* * *

Личный кабинет государя Клауса оказался довольно уютным местом. Для посетителей уже приготовили стулья, а в стороне от дверей неприметный слуга неторопливо разливал по чашкам ароматный кофе. Когда за Харвисом и Эвглин бесшумно закрылась дверь, откуда-то из-за книжных шкафов появился король Клаус.

Эвглин видела его только на официальных портретах — невысокий мужчина перед ними был одет по-домашнему, но выражение лица было в точности таким же, как и на полотнах, висевших почти в каждом столичном здании: уверенным, спокойным, готовым при надобности щедро награждать и жестоко карать. Лицо казалось маской, и эта маска вдруг дрогнула, выпуская на свободу давно затаенную горькую радость.

— Здравствуй, сын, — король подошел к Альдену, порывистым движением обнял его и тотчас же отошел к столу. — Добрались нормально?

Альден кивнул и вдруг рухнул на колени перед отцом и закрыл лицо ладонями. Плечи принца мелко задрожали. Он плакал, и его слезы, насколько могла судить Эвглин, были вполне искренними.

— Батюшка, простите меня, — услышала Эвглин. — Если можете, простите…

Король дотронулся до плеча Альдена, словно хотел его утешить, но не знал, как это сделать. В кабинете царила мертвая тишина.

— Бог с тобой, голубчик, не плачь, — произнес король. — Дело житейское. Я тоже против твоего деда бунтовал. Вставай, незачем ноги бить.

Принц подхватил руку своего государя-отца и порывистым движением прижал к губам. Клаус прикрыл глаза и потрепал сына по светлым волосам.

— Будет, будет. Поднимайся.

Когда все сели, и слуга прошел по кабинету с подносом с кофейными чашками, король откинулся на спинку своего кресла и, глядя в окно, на пышный сад с потемневшей от дождя зеленью, произнес:

— Поедешь в Везерли. Нечего отираться в столице, это все лишние мысли в голову.

— Слушаюсь, государь! — воскликнул Альден, возможно, слишком торопливо. Во взгляде короля мелькнуло отдаленное недовольство. Он любил сына, это было ясно сразу, но он прекрасно понимал сына и знал ему цену.

— Вот и слушайся, друг мой. Оставь выпивку, и никаких красоток! Библиотека там большая, будешь набираться ума. Тебе пригодится.

Отсутствие вина и выписанных из столицы красавиц заметно огорчило Альдена, но тот почти мгновенно взял себя в руки и ответил:

— Разумеется, государь. Сделаю все, что вы прикажете.

— И приятели твои пусть прекращают маяться дурью, — слуга поднес королю высокий бокал с темно-рыжей густой жидкостью, и Клаус с удовольствием отпил глоток. — Им тоже будет, чем заняться в Везерли. Если этот, с позволения сказать, живописец умеет рисовать не только голых баб, — король покосился на густо покрасневшего Михаля, — то для него есть работа по росписи нескольких залов.

— Благодарю, ваше величество, — негромко проговорил Михаль. В его взгляде появился энергичный блеск. Работа на короля открывала ему впечатляющие перспективы в профессии. Это в самом деле не рисование обнаженной натуры.

— Ну а вы… — король перевел тяжелый пронизывающий взгляд на Эвглин и некоторое время молча рассматривал ее, словно прикидывал степень опасности. — Это удивительно, конечно. Я потрясен.

— Я понимаю, ваше величество, — кивнула Эвглин, глядя прямо в лицо королю. Пусть убедится, что она честна и ничего не скрывает. — Поверьте, больше всего я хочу вернуться домой и желаю моему новому дому только добра.

— Ну что ж, ну что ж, — Клаус поерзал в кресле, усаживаясь поудобнее. — И как ты сюда попала?

На Эвглин вдруг накатила такая тоска, что она стала сомневаться, что сможет рассказать о доме без слез и истерики. Харвис мягко дотронулся до ее руки, и эта неожиданная поддержка взбодрила Эвглин и привела ее в чувство.

— Я просто шла учиться, — сказала она. — Было раннее туманное утро, и в какой-то момент я поняла, что знакомой улицы больше нет. Что я иду по дороге среди полей…

Горло стиснуло спазмом. Попав в Эльсингфосс, Эвглин запретила себе вспоминать о том, как это произошло: слишком уж мучительными были эти воспоминания. Но ей пришлось рассказывать об этом Харвису, а теперь королю, и Эвглин не знала, как ей сражаться с болью в груди.

— Потом? — спросил король.

— Потом я добралась до поселка Бриннт, — ответила Эвглин. — Там меня приняли за больную, потерявшую разум и речь. Священник местной церкви, отец Истван, принял меня в свой дом, у него я училась языку. Он заметил, что я часто вожусь с цветами и травами и предложил отправиться в столицу, в Эльсингфосскую академию чародейства и волшебства. Так я стала студенткой-травницей.

Король понимающе кивнул, задумчиво играя остро очиненным карандашом.

— Кем была дома? — осведомился он.

— Студенткой-травницей, — ответила Эвглин. — В моем мире тоже ведь есть растения…

Она растерялась окончательно и низко опустила голову, надеясь, что никто не заметит ее румянца.

— Мой сын предлагает тебя легализовать, выдав замуж за господина ванн Рейна, — произнес король, переведя пристальный взгляд на Харвиса. Тот выпрямился и ласково посмотрел на Эвглин. — Согласишься?

Эвглин кивнула и ответила:

— Соглашусь.

Клаус задумчиво провел ладонью по лицу.

— Конечно, надо бы тебя просто пристрелить, и дело с концом, — произнес он. Король, по всей видимости, предпочитал простые решения сложных проблем. В принципе, Эвглин не ждала ничего другого, но по спине все равно мазнуло холодком, а чашка кофе задрожала в пальцах. — Но мне претит убивать просто так. Тем более, юную девушку, которая производит приличное впечатление.

— Рада это слышать, ваше величество, — негромко прошелестела Эвглин. Клаус улыбнулся.

— Я доверяю господину ванн Рейну. Мой сын прав, он сможет за тобой проследить и укротить, если потребуется. Хотя… возможно, это и не потребуется. Ты производишь мирное впечатление, а я умею разглядеть змею за цветами.

Кажется, пришла пора вздохнуть с облегчением. Эвглин подняла голову и пристально посмотрела на короля.

— Единственное, чего я хочу, ваше величество, это вернуться домой, — повторила она. — Спасибо, что поверили мне.

Возможно, у короля была такая же татуировка, как и у Борха: слишком уж спокойным он выглядел.

— И что у тебя за дом? — поинтересовался король.

— Огромный мир, — промолвила Эвглин. Она сидела в кабинете Клауса и видела свой город: шумный, полный машин и деревьев, полный детских голосов и птичьих криков. — У нас вместо лошадей и экипажей машины. А вместо драконов — самолеты. Из одного конца земли в другой можно попасть меньше, чем за день…

— Дикари, — презрительно сказал Клаус. — Охота же людям так спешить… Но, впрочем, везде свой уклад, и не мне в него лезть. Господин ванн Рейн, — он снова посмотрел на Харвиса, — ваш брак во многом будет делом национальной безопасности. Понимаете?

— Да, ваше величество, — кивнул Харвис. — Понимаю.

— Ну и замечательно. Вы сильнейший маг нашего времени, думаю, вам можно полностью довериться. Уж с девчонкой-то вы совладаете с легкостью.

Харвис улыбнулся настолько тонкой улыбкой, словно речь шла о каком-то крайне деликатном вопросе.

— Сделаю все возможное, ваше величество. Госпожа Шу продолжит обучение в академии, и я не сомневаюсь, что вы услышите о ней только хорошее.

Альден негромко кашлянул в кулак, привлекая к себе внимание, и поинтересовался:

— Так когда вы назначите свадьбу, ваше величество? Если позволите, то мы, — он обвел взглядом друзей, — хотели бы присутствовать.

Клаус нахмурился, прикидывая.

— Да хоть завтра, — сказал он и вновь посмотрел на Харвиса. — Думаю, вас это устроит.

Колдун серьезно кивнул, а Эвглин вдруг охватило таким страхом, что ноги онемели.

— Устроит, ваше величество.

— А раз так, — король покосился на безмолвного слугу возле выхода, и тот сразу же бесшумно распахнул двери, — тогда аудиенция окончена. Альден, загляни к матушке, она от радости плачет вторые сутки.

— Слушаюсь, батюшка! — весело воскликнул Альден, и в кабинет тотчас же заглянул один из офицеров сопровождения. Принца простили — но только до определенных границ, и он прекрасно это понимал.

— Слушайся, — кивнул его величество. — Так будет лучше для всех.

* * *

После аудиенции Харвиса и Эвглин довольно бесцеремонно отвели обратно и запихнули в экипаж. Когда двери с грохотом захлопнулись, и кучер хлестнул по лошадям, Эвглин негромко промолвила:

— Неужели все закончилось? Мы свободны?

Харвис кивнул. Девчонка оказалась молодцом — держалась с достоинством, не показывая страха. Хотя ей было страшно, а как иначе? Харвис имел все основания считать себя отважным человеком, но его величество Клаус одним своим видом мог нагнать дрожь на кого угодно. Он был властью, и эта власть подавляла.

— Интересно, куда нас теперь везут, — добавил Харвис. — Не хотелось бы появиться в новом доме под конвоем.

Эвглин испуганно посмотрела на него. Интересно, насколько сильно ее пугает вынужденный брак, когда он не просто тема для беседы, а то, что случится завтра? Она согласилась выйти замуж за Харвиса с присущим ей здравым смыслом, но любой здравый смысл пасует, когда наступает ночь, и бежать уже некуда. Харвис представил, как они гасят свет и ложатся в постель, и ощутил пробирающую дрожь.

Иномирянка рядом с ним. Его жена.

— Да, не хотелось бы… — кивнула Эвглин. — Но до начала занятий об этом забудут.

Лекции в академии начинались через месяц. Харвис сомневался, что ему дадут почасовку: должность проректора по научной работе подразумевала сидение в лаборатории и проверку чужих исследований. Такой вот сухарь в темно-синей мантии когда-то вернул Харвису папку с его теорией множества обитаемых миров и почти брезгливо сказал: сударь, магия — не место для профанации. Это наука, а не бред безумца.

Ну и кто в итоге оказался прав?

— Вы волнуетесь, — заметил Харвис. — Хотите показаться спокойной и уверенной в себе, но при этом дрожите.

Эвглин снова подняла на него глаза, и теперь они были полны слез.

— Мне вдруг стало страшно, — призналась она. — Что, если теперь все изменится? Если вы станете относиться ко мне по-другому?

Экипаж встряхнуло, и Харвис с удивлением понял, где они находятся: пересекли рельсы запущенного шесть лет назад городского поезда и движутся в сторону старого дома Харвиса. Король все предусмотрел и оказался прав: на новом месте жительства рядом с коллегами лучше появиться щеголем и франтом с высоко задранным носом, а не выходить из конвойного экипажа, как побитая собака. Харвис пересел на скамью Эвглин и обнял девушку — вопреки его опасениям, та не шарахнулась в сторону. Только всхлипнула.

— Вам не о чем волноваться, Эвглин, — произнес Харвис с такой непоколебимой твердостью, которая сделала бы честь королю Клаусу. — Я не бегу от своего слова и своего сердца. Можете не сомневаться: все, о чем мы говорили в Приграничье…

— Я не об этом, — перебила Эвглин и вдруг махнула рукой: — Впрочем, и об этом… Не знаю. Простите, Харвис, я…

Она заплакала. Напряжение последних дней, страх собственного будущего, горечь ненужных и невысказанных слов — все сейчас вытекало прочь со слезами. Харвис крепче прижал Эвглин к себе и негромко заговорил:

— Ну что вы, незачем так отчаиваться. Я с вами, я никогда вас не обижу. Все будет хорошо, вот и дождь уже кончается, слышите? Если хотите, сегодня пойдем гулять…

— Хочу, — всхлипнула Эвглин. Она была всего лишь молоденькой девушкой, на долю которой выпало много испытаний — пусть сильной, умной и здравомыслящей, но все же хрупкой и нуждавшейся в заботе. Харвис растерянно погладил ее по голове. Он умел срезать жир с закладных покойников, с легкостью мог заточить болотного демона в свой перстень и заставить русалок ходить по земле, оставляя на траве кровавые отпечатки босых ног — но вот утешать плачущих девушек ему прежде не доводилось. Это, похоже, была наука похлеще магической, и он не мог назвать себя ее знатоком.

— Вот и хорошо, — улыбнулся Харвис. — Тогда приедем, пообедаем и на прогулку.

Спустя четверть часа экипаж остановился, и, когда один из сопровождающих открыл дверь, Харвис увидел знакомую стену из темного веренейского кирпича. Он спрыгнул на землю, помог Эвглин спуститься и несколько минут смотрел на дом, с трудом сдерживая желание закричать от странной смеси невыносимого счастья и такой же невыносимой боли.

Дом был точно таким же, как в его воспоминаниях. Ничего не изменилось. На крыше крутился тщательно начищенный золотой дракончик флюгера, в палисаде цвели первые космеи, гордые и трепетные, а со стороны кухни летел умопомрачительный запах мясного пирога. Такой могла готовить только Мама Мгбеи.

— Идемте, — не обращая внимания на вещи, которые сопровождающие сваливали прямо в лужу у ворот, Харвис взял Эвглин за руку и потянул к знакомым дверям. Он не успел дотронуться до сияющей ручки — дверь отворилась, и Харвиса сгребли в крепкие объятия, пахнущие молоком и корицей.

— Малыш Харвис! Вернулся! Слава тысячехвостому Джембе!

Мама Мгбеи, темнокожая, толстая, в привычном черном платье с белоснежным фартуком, отстранила Харвиса и несколько мгновений с улыбкой рассматривала его, а затем промолвила:

— Похудел и поумнел. Сыночек, как же я рада тебя видеть!

Теперь Харвис, конечно, заметил, что его старая нянюшка изменилась: под добрыми глазами пролегли новые морщинки, в тщательно уложенных волосах появилась седина, а пальцы на левой руке едва заметно подрагивали — раньше этого не было. Харвис обнял Маму Мгбеи, которую еще девчонкой вывез его дед с дикого Юга, и почувствовал, как на глаза набегают слезы.

Дома его ждали. Его не забыли.

— А девочка? — Мама Мгбеи повернулась к Эвглин и обняла ее так же крепко и с такой же любовью, как обнимала Харвиса. — Жена?

— Это Эвглин, моя невеста, — улыбнулся Харвис, и няня всплеснула руками.

— Слава тысячехвостому Джембе! — воскликнула она. — Мой малыш женится! Недаром я каждый день лила на алтарь молоко!

Они прошли в дом, и Харвис вспомнил, как уезжал отсюда. День стоял такой же дождливый, Мама Мгбеи старалась не плакать, но то и дело подносила к глазам платок, слуги маячили у дальней стены, пытаясь лишний раз не попадаться на глаза. Сейчас Харвису казалось, что ткань времени истончилась настолько, что он почти видит прошлого себя, идущего с сумкой к двери — того Харвиса, чья жизнь была разрушена, а будущее терялось в дождевой мгле.

— Вот, Эвглин. Тут я и жил, — произнес он. Мама Мгбеи, которая обладала поистине уникальным умением исчезать как раз тогда, когда это было нужно, бесшумно двинулась в сторону столовой. Вскоре оттуда донесся легкий звон посуды: слуги накрывали обед. Эвглин сделала несколько шагов по гостиной, рассматривая портреты предков Харвиса и изящную мебель в стиле Большой династии, и ответила:

— Здесь красиво. Очень-очень красиво.

— Когда-то я хотел продать этот дом, — Харвис задумчиво потер кончик носа, вспоминая те печальные времена, когда он не знал, за что хвататься и был готов на любые глупости, лишь бы вернуть спокойствие в душу. — Остановило то, что тогда Маме Мгбеи было бы негде жить. А она действительно заменила мне мать…

— Вы не могли ее бросить, — серьезно сказала Эвглин. Харвис кивнул.

— Так что теперь этот дом больше ее, чем мой, — заметил он. — Сегодня останемся здесь, гостевая комната полностью в вашем распоряжении. А завтра, после свадьбы…

Харвис вдруг осекся. Чувство, охватившее их с Эвглин, было неожиданным и странным: полное понимание того, что их жизнь окончательно меняется, и от этого становилось грустно.

— Все будет хорошо? — с надеждой спросила Эвглин. Харвис кивнул и ответил:

— Да. Все будет хорошо.

* * *

После обеда выглянуло солнце. Город встрепенулся, сбрасывая с себя остатки туманного марева, и Харвис подумал, что столица во многом изменилась — и все равно осталась прежней: легкой, веселой, полной уверенности в собственном очаровании.

Во время обеда Мама Мгбеи с удивлением поинтересовалась, когда Эвглин думает заняться своим свадебным платьем. Не выходить же замуж в том рубище, в котором она приехала в столицу! Эвглин растерянно посмотрела на нянюшку и призналась:

— Я забыла о нем. Честное слово, забыла.

Харвис отодвинул опустевшую тарелку. Он не имел ничего против той одежды, в которой была Эвглин — ну платье и платье, какая разница? — но какое-то внутреннее чутье подсказывало: девушкам нужен особенный день, когда они могут почувствовать себя принцессами. Да и ему пора отвыкать от своих привычек отшельника: проректор с супругой должны выглядеть по чину.

— Пустяки, — махнул рукой Харвис. — Это пустяки.

И теперь, после того, как двери одного из лучших столичных магазинов остались позади, касса магазина отяжелела на несколько тысяч, а курьеры отправились по нужному адресу, таща груды покупок, Харвис почувствовал, что окончательно вернулся домой. Жизнь отшельника и изгнанника завершилась — начиналась новая, и только бог знал, что она готовилась принести Харвису и его невесте.

— Оно красивое? — спросил Харвис, когда они вошли в ворота большого парка. Он помнил это место и теперь поразился тому, насколько все изменилось. Возле входа теперь стоял памятник основателю парка, прежде дикие и разросшиеся кусты были аккуратно подстрижены, а вдоль аккуратных дорожек стояли скамеечки, занятые отдыхающими.

— Кто? — ответила Эвглин вопросом на вопрос.

— Ваше платье, — Харвис видел только груду белого шелка, которую продавщицы несли в примерочную. — Мне его не показали.

Эвглин задумчиво посмотрела куда-то в сторону. Наверняка она, как и все девушки, мечтала о свадьбе — и хотела выйти замуж за любимого человека. Но судьба взяла и подбросила ей выбор: либо тюрьма, либо брак с самым страшным колдуном в истории Эльсингфосса. Вот и думай, как тут быть.

— Да, оно красивое, — наконец, откликнулась Эвглин. — Знаете, это даже странно. Но у нас свадебные платья тоже белые. Казалось бы, разные миры, а традиции одинаковые.

— Почему бы и нет? — улыбнулся Харвис. — Люди ходят на ногах, а не на руках. Свадебное платье белое. Это правильно.

Эвглин рассмеялась, и Харвис надеялся, что ей действительно стало хоть немного спокойнее и легче.

— Вы хорошая девушка, Эвглин, — произнес он. — Вы мне нравитесь.

Эвглин посмотрела на него, и Харвис тотчас же добавил:

— Не надо говорить из вежливости, что я тоже хороший и тоже вам нравлюсь, — он улыбнулся и произнес: — Мы оба чувствуем неловкость, вот что важно. Там, на юге, все действительно казалось другим.

Эвглин опустила голову и негромко усмехнулась.

— Вам тоже не по себе, правда? — спросила она.

— Не по себе — это мягко сказано! — воскликнул Харвис. Они вышли к прудам и неторопливо поднялись на один из мостиков. Отцветающий темновишник сыпал розовыми лепестками цветов, внизу, в воде, толпились красные и золотые карпы, выпрашивали угощение. — Я, признаться, почти забыл, каково это — ухаживать за девушкой. А потом вы свалились с дракона мне в руки.

Чтоб как-то отвлечься, он взял с перилец оставленный кем-то ломтик хлеба и принялся крошить его в воду. Эвглин задумчиво смотрела, как карпы бодают лбами друг друга, пытаясь отбить лакомство у соперников.

— Я буду вам хорошей женой, — сказала она. — Я буду стараться.

Эвглин была права. Там, в Приграничье, все было намного проще. А сейчас розовые лепестки путались в ее волосах и сыпались на веснушки, покрывавшие плечи — и Эвглин этого не замечала, полностью погруженная в свои мысли.

— Я не сомневаюсь, — мягко сказал Харвис. Протянув руку, он сорвал с ветки один из цветков, который еще не растерял лепестки, и свернул его, отправив в тоненький стебелек одно из личных заклинаний. Спустя несколько мгновений в руке Харвиса уже лежало изящное золотое колечко с розовыми бриллиантами.

Он вздохнул, решаясь, и, опустившись на одно колено, взял Эвглин за руку. Девицы, стоявшие на соседнем мостике, дружно ахнули и о чем-то защебетали. Ну и дьявол с ними. Пусть жизнь гонит Эвглин палкой в ненужный и нежеланный брак — он, Харвис, должен сделать все так, как надо.

— Эвглин, — произнес Харвис, глядя в ее растерянное лицо. — Вы выйдете за меня замуж?

Девушка оторопело смотрела на него, и Харвис понял, что она готова расплакаться.

— Я люблю вас, — промолвил он и не соврал. — Я обещаю, что вы никогда не пожалеете о своем согласии. Нас обоих сейчас пугает наше будущее, но я готов развеять ваши страхи.

Харвис умолк, понимая, что говорит не то и не так. Он умел выступать с кафедры в лекториях Эльсингфосской академии, он умел доказывать свою точку зрения непробиваемым идиотам Ученого совета, но вот с объяснениями в любви у него всегда было туго. Сколько лет прошло с его последнего признания? Не то пять, не то восемь.

На его руку упала капля — Эвглин все-таки заплакала.

— Да, — едва слышно промолвила она. — Да, Харвис, я согласна.

Кольцо скользнуло на ее палец и село на нем, как влитое. Эвглин удивленно вскинула брови и смущенно улыбнулась: этого она точно не ожидала и зачарованно залюбовалась игрой света в прозрачной глубине камней.

— Такова наша традиция, — объяснил Харвис, поднявшись. — Жених надевает кольцо своей невесте за день до свадьбы.

— У нас не так, — Эвглин смахнула слезинку, и Харвис всем сердцем почувствовал, насколько она растрогана. — У нас… в общем, по-другому.

Она не договорила. Харвису, конечно, было интересно, каковы традиции в иных мирах, но он прекрасно знал, что еще успеет об этом послушать. Губы Эвглин оказались очень теплыми и мягкими, слегка солеными от недавних слез, а она сама, прижатая к Харвису порывистым резким движением, застыла от неожиданности, и Харвис испугался, что все испортил.

Но Эвглин все-таки справилась с волнением и ответила на его поцелуй. Теперь в ней снова ожила та решительная дерзость, которая так влекла Харвиса: девушка прильнула к нему всем телом, и движения ее губ и языка были настолько невинными и одновременно порочными, что у Харвиса кровь застучала в ушах. Неудивительно, что принц предложил Эвглин стать его любовницей. До ссылки он имел славу знатока женщин и сразу почуял в ней этот страстный внутренний огонь.

«Не отдам, — подумал Харвис. — Никому и никогда не отдам».

И он не знал, что Эвглин с трудом сдерживает дрожь.

Когда Харвис опустился на колено, Эвглин поняла, что обратной дороги нет. Конечно, она не тешила себя напрасными надеждами, прекрасно понимая: вынужденного брака не избежать. Харвис был к ней добр, он мог вернуть ее домой — и в то же время Эвглин боялась его. Когда они проходили через артефакт в королевских дверях, то страх, притихший было в Приграничье, ожил снова.

Они вернулись туда, где Харвис был самым страшным колдуном своего времени — и это признавал сам король. Все, что рассказывалось о нем на посиделках в общежитии, не было байками. Он летал на метле, он умел поднимать мертвых богов из самых глухих и темных чащ, он знал, как зачаровать неупокоенных духов — и он сейчас целовал Эвглин с такой трепетной нежностью, что она чувствовала себя невесомой, пушинкой, готовой взлететь.

Это был какой-то жуткий восторг. Эвглин казалось, что она стоит на краю обрыва и готова раскинуть руки и сорваться вниз. И пусть там ее ждут только скалы — какое-то время она будет летать.

— Я согласна, — завороженно повторила он. Харвис мягко погладил ее по щеке тем ласковым жестом, который вряд ли можно ожидать от такого, как он. Эвглин прикрыла глаза, пытаясь унять внутренний трепет.

— Вот и хорошо, — негромко откликнулся Харвис. — Эвглин, у нас будет замечательная жизнь, вот увидите.

Потом они так же неторопливо пошли к выходу из парка, и Эвглин вдруг поймала себя на том, что смотрит на Харвиса и чувствует не только страх, но и жалость. Одинокий, отделенный своим ужасающим даром от остальных, он был лишен самого обычного человеческого тепла и участия, и Эвглин вдруг стало холодно, когда она представила, каково это — жить, когда ты внушаешь только ужас.

— Вряд ли вы будете мне помогать, — сказала Эвглин, когда парк остался позади, и они вышли на беззаботную улочку, ведущую к дому Харвиса. Горожане обрадовались солнечному дню и предпочли проводить время на улицах, а не дома. Все ресторанчики выставили на улицу раскладные столы и стулья и раскрыли полосатые зонтики, и официанты сбивались с ног, разнося заказы, на углу уже устроился маленький оркестрик, бодро наигрывая что-то, отдаленно похожее на вальс, и мороженщик, толкавший свою тележку, бойко нахваливал лакомый товар. Даже дождливое лето все равно оставалось летом.

— Это еще почему? — удивился Харвис. Эвглин сразу же поняла, что не должна была заводить об этом речь, но и молчать было слишком тяжело.

— Потому что я хочу вернуться в свой мир, — ответила она. — А вам, я чувствую, не захочется меня отпустить.

Харвис устало усмехнулся. Она была права.

— Я буду тосковать, — признался он. — Мне будет без вас очень грустно, это правда, — он посмотрел на Эвглин и предположил: — Но, возможно, вы не захотите возвращаться, — он осекся, словно понял, что выдал себя, и тотчас же добавил: — Я в любом случае найду способ открыть проход между мирами в безопасном месте. У меня уже есть пара идей.

— Какие? — нетерпеливо спросила Эвглин.

— Когда появляется проход, то он повреждает артефакты, — сказал Харвис. — Помните, в Приграничье он выбил несколько перед дождем?

Эвглин кивнула. Вот, значит, в чем была проблема — а она заподозрила происки неизвестного злоумышленника.

— А второе — высокая влажность воздуха, — продолжал Харвис. — Так что остаемся в столице, я настрою несколько артефактов, и мы будем ждать, когда врата откроются.

Он сделал небольшую паузу и добавил:

— Хотя я надеюсь, что вы останетесь, Эвглин. Я очень на это надеюсь.

* * *

День свадьбы остался в памяти каким-то размытым пятном.

Эвглин боялась, что Харвис решит лечь с ней в постель, не дожидаясь первой брачной ночи — очень уж решительным был его поцелуй на мостике у пруда. Но этого не случилось. Они вернулись в дом, поужинали запеченной уткой, приготовленной Мамой Мгбеи, и Харвис отвел Эвглин в гостевую комнату на втором этаже.

— Доброй ночи, — произнес он и знакомым жестом погладил Эвглин по щеке. Ему не хотелось расставаться, но он не собирался быть излишне напористым. Это могло все испортить. — Завтра у нас большой и сложный день. Попробуйте заснуть.

— Постараюсь, — ответила Эвглин, хотя искренне сомневалась в том, что у нее это получится. — Доброй ночи, Харвис, и спасибо вам.

Харвис улыбнулся и пошел в свою спальню. Золотистый огонек светильника, весело паривший над ним, на мгновение угас и снова вспыхнул, словно хотел сказать: не дрейфь, все будет хорошо! Где наша не пропадала!

Закрыв дверь, Эвглин села на кровать и несколько долгих минут рассматривала свое свадебное платье, вывешенное на ширму. Завтра она нырнет в это облако белого шелка, расшитое по подолу золотыми цветами и украшенное бриллиантовыми звездами на лифе — нырнет и станет женой Харвиса. И обратного пути уже не будет.

Когда Эвглин попала сюда, то решила: чего бы ей это ни стоило, она будет действовать исключительно по велению разума. Это единственный способ уцелеть в новом незнакомом мире. Если здравый смысл подсказывает, что надо выходить замуж за колдуна — она выйдет. Прежде всего ей нужно вернуться домой. Но сейчас здравый смысл отступил под натиском страха, и Эвглин подумала, что совершает очень серьезную ошибку. Невероятную ошибку.

Харвис никуда ее не вернет. Эвглин представляет для него научный интерес, она — живое подтверждение его теории множества обитаемых миров, но она еще и женщина, которую Харвис полюбил. Сегодня он был искренен и открыт, когда надевал на палец кольцо — и настолько же искренне опечален, когда заговорил о возможности открыть дверь между мирами.

Харвис не собирался отпускать Эвглин. Она попала в западню. Принц Альден тут тоже не помощник: Харвис прямо сказал, что сделает свой брак фактическим, а Эвглин прекрасно понимала, что его высочество очень пожалеет, если действительно полезет наставлять рога господину ванн Рейну.

Спасти ее было некому.

На улице снова пошел дождь. Как сказала за ужином Мама Мгбеи, дождь перед свадьбой — отличная примета, благословение тысячехвостого Джембе. Значит, семья будет богатая, с детьми и уважением. Харвис покосился в сторону Эвглин, словно прикидывал, сколько детей она ему родит, но, по счастью, ничего не сказал.

Дети! Колдун не собирался оставлять свой брак фиктивным, значит, Эвглин рано или поздно забеременеет и родит ребенка. Она ничего не имела против детей, но сейчас сама мысль об этом внушала ей ужас. Дождь шел все сильнее, Эвглин плакала во тьме и сама не заметила, как уснула.

По счастью ей ничего не снилось.

Утром полило так, что из окна не видно было соседних домов. Эвглин наивно понадеялась, что свадьбу, возможно, отменят — тут из дверей не выйдешь! — но заглянула одна из служанок и весело сообщила:

— Миледи, к вам куафер. Для церемонии уже все готово.

Эвглин вздохнула и прикрыла глаза. Ничего не поделаешь — остается только расслабиться и стать красивой.

Платье с едва слышным шелестом скользнуло на нее с вешалки и окутало, словно вторая кожа. Легкое, чуть прохладное, оно нисколько не стесняло движений: Эвглин посмотрела в зеркало и не узнала себя. В отражении она увидела хрупкую большеглазую девушку, больше похожую на фею или эльфа, чем на человека из плоти и крови. Куафер, долговязый и чернокожий, старательно собрал ее волосы в тугие косы, уложил вокруг головы и быстрыми отточенными движениями окутал жемчужными нитями так, что стало казаться, будто над головой Эвглин парит корона. Поправив последнюю шпильку, куафер с удовольствием осмотрел свою работу и сказал:

— Идеально! Лучше и быть не может!

Эвглин не могла с ним не согласиться. То, что она была красивой, невольно утешало. Студентка, которая едва сводила концы с концами и мыла полы в учебном корпусе, никогда не стала бы настолько очаровательной. Потом, когда на нее ляжет тень Харвиса, Эвглин станут считать опасной и будут относиться с вежливой настороженностью. Так что пока можно наслаждаться тем, что она просто красива.

Это уже хорошо.

На первом этаже Эвглин ждали гости. Спустившись по лестнице, Эвглин увидела принца Альдена в компании с верным Матиашем и изумленно воскликнула:

— Ваше высочество! Как неожиданно!

Принц, тщательно причесанный и наряженный в светло-серый фрак с цветком космеи в петлице, держался настолько осанисто и важно, словно это была его свадьба, а не Харвиса. Что ж, во многом так и было: в памяти всплыло предложение его высочества, и Эвглин с неудовольствием подумала, что так и не решила, как будет от него отбояриваться. Пусть они с Харвисом будут жить в столице, а принца ссылают в Везерли — Эвглин была уверена, что он не отступится.

— Вам ведь нужны преданные друзья, которые поведут вас к алтарю. Вот и мы, — улыбнулся Альден, и его лицо приобрело умильное и немного глупое выражение. — Эвглин, вы божественно прекрасны!

— Слов нет, — подтвердил полковник с уверенностью настоящего боевого офицера. Эвглин улыбнулась, вдруг обнаружив, что рада видеть их обоих. Принц и полковник напоминали ей про те недолгие и добрые времена, когда она еще не была привязана к колдуну. О том, что принц видит ее своей любовницей, Эвглин старалась не думать. Еще успеется.

— Я очень рада, что вы пришли, — искренне сказала Эвглин. — Куда мы поедем?

— Во дворцовую церковь, — ответил принц и тотчас же с сожалением добавил: — Будет конвой, дорогая Эвглин. Но поверьте, это из-за нас с Матиашем. Вы тут не при чем, его величество полностью доверяет Харвису. Он уверен, что вы никому не желаете зла.

— Ничего страшного! — поспешила его заверить Эвглин. — Это совершенные пустяки, ваше высочество.

Один из слуг открыл двери, и за пеленой дождя Эвглин увидела уже знакомый экипаж без окон. От крыльца до экипажа выстроился угрюмый строй промокших под ливнем солдат, и офицер, чью физиономию Эвглин уже видела, подбросил в воздух светящийся шарик. Над домом и садом тотчас же раскрылся прозрачный купол, не позволявший каплям попасть вниз, на людей, а принц решительно подхватил Эвглин на руки и понес к экипажу.

— Тут все сырое, — объяснил он, когда Эвглин удивленно ахнула и обхватила его за шею. — Не дай бог, промочите ноги, простудитесь…

— Спасибо, ваше высочество, — растерянно промолвила Эвглин. Принц усадил ее на скамью, сел рядом и добавил:

— Вы действительно очаровательны, дорогая моя. Я не думал, что часы в разлуке с вами будут настолько горькими.

Матиаш забрался в экипаж, и принц был вынужден прервать любовные излияния. Эвглин невольно вздохнула с облегчением.

Дворцовую церковь окружало тревожное багровое сияние. Когда Эвглин вошла в гостеприимно распахнутые двери, то поняла, в чем дело: возле всех окон храма были уже знакомые трубки с артефактами. Услышав шаги, человек, стоявший у алтаря, обернулся, и Эвглин с удивлением узнала Харвиса.

Сейчас колдун внушал ужас и благоговейный трепет. Длинная черная мантия, традиционное одеяние эльсингфосских волшебников, превращала Харвиса в полосу изначального мрака, кусок вечной тьмы, который волей судьба занесло во дворцовую церковь. Красные камни ордена на шее перемигивались тревожными огоньками, а золотая цепь, что по рангу положена ученым и преподавателям, казалась змеей, опутавшей Харвиса. Казалось, святые хмурились с икон и фресок, недовольные тем, что колдун имеет дерзость находиться в этом месте. Но, увидев Эвглин на пороге храма, Харвис улыбнулся, протянул к ей руку, и наваждение исчезло.

— Здравствуй, — негромко сказал Харвис, и Эвглин почувствовала, что он невероятно, глубоко счастлив. Он брал в жены ту, которую полюбил, и это счастье дотронулось и до Эвглин.

— Здравствуй, — сказала она и спросила: — Все будет хорошо?

Альден и Матиаш отошли в сторону, туда, где неприметный человечек в сером готовил бумаги о свадьбе. Харвис проводил их задумчивым взглядом и ответил:

— Я сделаю все для этого. Даже не сомневайся.

Из-за узорных дверей алтаря вышел священник, и, взглянув на него, Эвглин почувствовала себя спокойнее. Харвис обещал не делать ей ничего плохого, он не причинит ей вреда, и она обязательно придумает, как отделаться от принца и убедить мужа все-таки открыть дверь между мирами. Она справится и вернется. Все будет хорошо. Кровь стучала в ушах настолько гулко, что Эвглин не сразу поняла, что священник обращается к ней.

— Милое дитя мое, — ласково повторил он. — Согласна ли ты взять в мужья этого мужчину?

Священник указал на Харвиса, и он едва заметно стиснул пальцы. Харвис не был дураком, он прекрасно понимал, что Эвглин не испытывает к нему ничего, кроме дружеского тепла и благодарности — и при этом всем сердцем хотел ее любви.

— Да, я согласна, — ответила Эвглин. Ей казалось, что она не сумеет посмотреть на Харвиса и улыбнуться.

Но она смогла.

— Ты делаешь это по доброй воле, не принуждаемая ни людьми, ни обстоятельствами? — продолжал священник. Если бы он знал, что за обстоятельства у Эвглин, то вряд ли стал бы задавать ненужные вопросы.

— Да, — ответила она. — Я это делаю по доброй воле. Никто и ничто меня не принуждает.

Возможно, ей показалось, но зловещее сияние артефактов слегка угасло, словно по церкви прошелся свежий ветер и вымел прочь все ненужное и дурное. Харвис благодарно улыбнулся.

— Тогда, дитя мое, объявляю тебя женой этого человека, — произнес священник. — Живи с ним долго и будь счастлива.

* * *

Принц Альден планировал устроить пирушку в честь свадьбы, но король Клаус распорядился отправить сына с товарищами в Везерли сразу же после церемонии. Когда принц с полковником распрощались с молодоженами и угрюмо сели в экипаж, то Эвглин вдруг обнаружила, что чувствует себя намного спокойнее. Это было похоже на поход к зубному врачу. Ты дрожишь в ожидании, а потом все вдруг заканчивается, и бояться уже не надо.

Ей стало легче.

— Его высочество подарил нам золото, — сообщил Харвис, когда они с Эвглин разместились в самом обычном экипаже и двинулись в сторону студенческого городка: там для четы ванн Рейн уже приготовили новый дом. — Вполне разумно, я считаю.

— У нас тоже дарят деньги, — проговорила Эвглин. Харвис некоторое время пристально рассматривал ее, а затем с глубоким искренним чувством промолвил:

— Ты обворожительна, Эвглин. Я не знал, что так бывает.

Эвглин смущенно отвела взгляд. Ей очень редко делали комплименты, и она никогда не могла сообразить, как правильно на них реагировать. Среди ее знакомых девушек были те, кто умел и сострить в ответ, и поблагодарить поклонника, показав себя в выгодном свете, но Эвглин не принадлежала к их числу.

— Спасибо, — негромко откликнулась она и робко призналась: — Мне не по себе во всем этом. Правда не по себе.

Харвис провел по воздуху плавным движением, и шпильки с мелодичным серебряным звоном высыпались на пол экипажа. Косы упали на плечи Эвглин и растеклись рыжими прядями. Жемчужная нить скользнула по шее и свернулась на сиденье тонкой белой змейкой.

— Спасибо, — выдохнула Эвглин и механически дотронулась до распущенных волос. — Так легче.

— Да и мне так больше нравится, — улыбнулся Харвис и, выглянув в окно, произнес: — А вот и наш дом.

Экипаж неторопливо двигался по дорожке среди одинаковых белых особняков, окруженных пышными фруктовыми садами. Эвглин не увидела никого из здешних обитателей, но чувствовала, что за возвращением ванн Рейна в академию следят десятки любопытных глаз. Это было удивительное и страшное событие, о котором будут рассказывать несколько недель, всячески его приукрашивая и запугивая слушателей.

— Потом люди будут рассказывать друг другу о том, как я вернулся из изгнания сразу на высокую должность, — произнес Харвис так, словно отвечал на незаданный вопрос.

— Читаешь мои мысли? — спросила Эвглин. Колдун только плечами пожал.

— Тут нечего читать, я подумал о том же, что и ты, — ответил он.

Экипаж остановился у дверей последнего дома, и, спрыгнув в высокую мокрую траву, которую почему-то никто не додумался скосить, Эвглин глубоко вдохнула прохладный воздух, напитанный запахами цветов и дождя. Прямо за их домом начинался лес — он возвышался тяжелой темной стеной, но Эвглин не испугалась, а обрадовалась. Наверняка там множество цветов, грибов и ягод — когда погода наладится, она первым делом отправится на прогулку.

— Я отпустил слуг, — сказал Харвис, когда они вошли в дом, и Эвглин услышала в его голосе далекую дрожь волнения. — До завтрашнего утра мы тут одни.

Его прикосновение было похоже на легкий разряд тока, и Эвглин вздрогнула всем телом. Харвис улыбнулся и вновь погладил Эвглин по лицу — осторожно, самыми кончиками пальцев, словно боялся спугнуть или сделать больно.

— Мы одни… — повторила она. Ладони Харвиса опустились на обнаженные плечи Эвглин, и он слегка коснулся губами ее губ. Не поцелуй — намек, от которого у Эвглин мягко поплыла голова. Захотелось стать открытой и покорной, раствориться в искушении и уже никогда и ничего не бояться.

Она понимала, что это неправильно. Понимала и не могла сопротивляться. Тело требовало своего, тело стремилось к теплу, ласке и неге.

— Наша спальня наверху, — шепнул Харвис ей на ухо.

Эвглин не помнила, как поднялась по лестнице, как вошла в нужные двери и избавилась от платья. Мир окутало туманное марево, которое развеялось тогда, когда Харвис снова поцеловал — но уже властно и уверенно, с напором человека, который берет себе свое. Эвглин окончательно опомнилась тогда, когда Харвис потянул вниз ее сорочку и уже знакомым осторожным движением пальцев прошелся по груди. Прикосновение губ к отвердевшим соскам было настолько томительным и сладким, что Эвглин не сдержала стона и покорной куклой обмякла в чужих руках. Комната медленно поплыла куда-то в сторону: Харвис опустил Эвглин на кровать и порывистым резким движением избавил ее от белья. Белоснежные панталоны из дорогого шелка, которые вчера так нахваливали продавщицы, улетели куда-то под кровать; Харвис погладил Эвглин по коленям, и она вздрогнула, пытаясь сжать ноги и понимая, что на самом деле хочет совсем другого.

— Что-то не так? — нахмурился Харвис. Эвглин дотронулась до его руки и едва слышно ответила:

— Я… у меня еще никого не было.

По губам Харвиса скользнула улыбка: он действительно был удивлен.

— Не бойся, — шепнул Харвис, и Эвглин послушно подалась ему навстречу. — Ничего не бойся.

Это была самая настоящая пытка. Эвглин не знала, что может почувствовать такое — нарастающую теплую тяжесть внизу живота, неукротимое стремление принять в себя другого человека, ощутить его в себе, двигаться с ним в едином ритме. Припухшие губы уже горели от поцелуев, воздуха не хватало, тело отзывалось на чужие прикосновения, и Эвглин казалось, что она сейчас умрет. Харвис легко надавил на ее колени, и она послушно раздвинула ноги, полностью раскрывшись перед колдуном.

— Умница… — негромко произнес Харвис, с мучительной неторопливостью скользя губами по внутренней стороне бедра. И, когда его язык прошелся по налившейся тяжестью бусинке клитора, а губы жадно смяли нежные складки плоти, Эвглин смогла только выгнуться и прошептать:

— Харвис…

Это было похоже на сон, долгий и сладкий, в котором была лишь нега, опаляющие бесстыдные прикосновения и желание, чтоб они не заканчивались. А потом тело содрогнулось под ударом сладкой судороги наслаждения, почти выбивающего дух — Эвглин бессильно обмякла на кровати и тотчас же почувствовала, как что-то толкнулось между ног. На мгновение стало больно и горячо, Эвглин дернулась в сторону, пытаясь освободиться, но Харвис крепко впился пальцами в ее бедра, не позволяя двигаться.

— Не бойся, — повторил он и улыбнулся. — Не бойся, уже все.

И Эвглин почувствовала, что незримая преграда между ними исчезла. Харвис вошел в нее и, помедлив некоторое время, начал двигаться. Эвглин впилась в его плечи и подалась навстречу, порывисто пытаясь принять в себя чужую плоть как можно глубже. Это был туман, помрачающий разум. Если сперва Харвис двигался медленно, почти нерешительно, то постепенно его движения стали резче и глубже — он почти вбивал Эвглин в скомканные мокрые простыни, задевая внутри нее особенную пылающую точку, от которой по всему телу разбегались волны тепла. Эвглин уже не сдерживала криков. Ей хотелось одного: чтоб это не прекращалось. Лишь бы это только не прекращалось.

Сейчас она любила Харвиса всем сердцем.

Волна удовольствия, почти сбросившая Эвглин в беспамятство, была тяжелой и сильной. Почти теряя сознание от наслаждения, Эвглин чувствовала, как Харвис сжимает ее бедра, и член внутри начинает пульсировать, выбрасывая обжигающее семя. Когда все закончилось, Харвис уткнулся горячим лбом в плечо Эвглин и произнес:

— Не верится. На самом деле не верится.

Эвглин прильнула к нему, и некоторое время они лежали в обнимку, не говоря ни слова. Дождь за высокими окнами шел все сильнее, и Эвглин видела соседний дом, в окне которого вспыхнул огонек.

— У нас весь вечер впереди, — промолвила Эвглин. — И вся ночь…

Харвис поцеловал ее в плечо и ответил:

— У меня уже есть кое-какие планы. С твоим участием, конечно.

И Эвглин прикрыла глаза и сонно ответила:

— Я согласна.

* * *

Харвиса разбудило солнце.

Несколько минут он лежал с закрытыми глазами и не мог понять, где находится, и почему его привычное аскетическое ложе в шатре вдруг превратилось в мягкую кровать. Потом он вспомнил, что вернулся из ссылки, вчера женился и провел часть дня, вечер и ночь, занимаясь любовью с Эвглин.

Эвглин.

Харвис открыл глаза. В спальне никого не было, кроме него. Свадебное платье валялось в углу пышным белым облаком, возле дверей лежала туфелька, вот и все. Свадьба ему не приснилась, как и не приснилось то, что было потом.

Харвис сел в постели и провел ладонями по лицу, стирая оцепенение. Он как-то вдруг понял, что Эвглин оставила его — и это было вполне предсказуемо и логично. Вынужденный брак с уродом. Харвис не обольщался, он не считал себя красавцем из-за изувеченной спины и вечно угрюмого выражения лица. Эвглин, за которой принялся ухаживать принц, просто сделала правильный выбор со своим привычным спокойствием и здравомыслием. Навязанный муж получил свой кусочек плотских радостей, ну и хватит с него.

— Уу-ррых! — донеслось из сада. — У-рры-ы-ых!

Харвис встал с кровати и выглянул в окно. Утро было удивительным, солнечным, наполненным теплом и негой. На лужайке среди пышно разросшихся сиреневых кустов сидел Пушок — дракона выпустили из карантина, убедившись, что он не заразен, и он немедленно помчался на поиски старых друзей. Эвглин в своем старом платье, знакомом Харвису по Приграничью, обнимала Пушка за шею, а тот довольно урчал и вздыбливал сложенные крылья.

Дракон вернулся, Эвглин никуда не ушла, и все было хорошо. Харвис не помнил, когда ему было настолько легко и спокойно.

Он потянул за щеколду. Окно бесшумно открылось, впустив в спальню свежий воздух — Харвис высунулся наружу и окликнул:

— Доброе утро, Эвглин! Давно тут этот паразит?

Пушок недовольно зафыркал и загукал, давая понять, что он не паразит, а порядочный дракон, который наконец-то нашел пропавших друзей и так и быть, прощает Харвиса за то, что он оставил его в карантине. Эвглин улыбнулась и махнула рукой.

— Доброе утро! — воскликнула она. — Отличная погода, правда?

Харвис прищурился на солнце, что лениво поднималось над кронами деревьев. На небе было ни облачка, птицы заливисто радовались погожему дню, и впереди еще был целый месяц лета. Конечно, надо будет ехать в академию и ставить ректора перед неприятным фактом — хотя он, конечно, уже знает о том, какую должность король Клаус подарил Харвису. Знает и брызжет во все стороны ядом и желчью.

Ну да и бог с ним. У Харвиса найдутся занятия намного приятнее. Он невольно вспомнил о том, как Эвглин медленно опустилась на него сверху, и ее рыжие волосы, пахнущие медом и мятой, мазнули его по лицу, и подумал, что счастье оказалось совсем рядом.

И он его не отпустит.

— Да, дождя больше не будет, — улыбнулся Харвис. — Чем планируешь заняться?

— Поеду в общежитие, — ответила Эвглин, и Пушок тотчас же изогнул спину, словно приглашал сесть. Зачем ехать, когда можно лететь? — Надо забрать вещи.

— Отлично, поедем вместе, — Харвис представил, с каким боем станет занимать кабинет проректора по науке, выкидывая оттуда барахло своего предшественника, и невольно улыбнулся. — У меня есть небольшое дело в академии.

Эвглин улыбнулась, и Харвис вдруг подумал, что нечаянно получил самое простое и бескрайнее человеческое счастье: любить и быть любимым. Он провел рукой по воздуху, и из солнечных лучей и дождевых капель соткалась маленькая золотая диадема, которая бесшумно опустилась на голову Эвглин. Девушка испуганно дотронулась до нее, не ожидая подарка, и улыбнулась.

— Ох, — вздохнула она и снова прикоснулась к диадеме. — Харвис, спасибо… Так неожиданно…

— Пустяки, — махнул рукой Харвис. Это и правда были пустяки — лишь бы Эвглин улыбнулась еще раз, и в ее глазах возник бы тот туманный огонь, который Харвис видел ночью. Тогда она смотрела на него так, словно любила по-настоящему. — Идем завтракать?

— Конечно, — улыбнулась Эвглин и направилась к дому. Пушок свернулся в траве и накрыл голову крылом. Харвис закрыл окно и направился в ванную.

И он не увидел, как Эвглин прислонилась к стене и медленным движением сняла подаренную диадему. Зато это заметил дворецкий, который возвращался в дом, дав указания садовнику. Над кустами бойко защелкали ножницы, выравнивая зеленую шевелюру так, как принято в порядочных домах, а дворецкий с искренним сочувствием посмотрел на Эвглин и произнес:

— Понимаю вас, миледи. Прекрасно понимаю.

Эвглин удивленно посмотрела на него и вдруг поняла, что готова расплакаться. Дворецкий был немногим старше Харвиса. Темноглазый и светловолосый, с тонким длинным носом, выдающим в нем уроженца гористого востока, он был похож на внимательную птицу, и было ясно, что и внимание, и сочувствие в нем вполне искренни.

— Понимаете? — удивленно спросила Эвглин. Тонкий обруч диадемы жег ладонь. — Понимаете меня?

— Разумеется, госпожа ванн Рейн, — кивнул дворецкий и дотронулся указательным пальцем до правого виска: — Андреа ванн Хорн, к вашим услугам.

— Здравствуйте, господин ванн Хорн, — устало вздохнула Эвглин. Диадема была тоненькой и легкой, но в то же время казалась неподъемной. Харвис, похоже, решил засыпать супругу подарками — и Эвглин понимала, что не могла их брать. Это было похоже на подкуп или плату за любовь.

— Мне действительно искренне жаль, что так получилось, — серьезно проговорил Андреа. — Юные девушки не должны выходить замуж за чудовищ. Все понимают, что он просто вынудил вас, — Андреа сделал паузу и весомо добавил: — И все готовы оказать вам любую помощь, какая только потребуется.

— Что вы, — махнула рукой Эвглин. — Разве жена должна бояться любящего мужа?

Андреа вопросительно поднял левую бровь: он действительно был удивлен.

— Его высочество Альден сообщает, что вам не о чем беспокоиться, — еще тише произнес дворецкий. — Как только он устроится в Везерли, то найдет способ забрать вас отсюда. Можете не сомневаться: его чувства по-прежнему сильны и с каждым днем становятся лишь сильнее.

Вот, значит, что… Принц каким-то образом умудрился запустить в дом Харвиса своего подручного. Эвглин понимающе кивнула — чего-то в этом роде она и ожидала. Альден не забудет о ней и не откажется от своего предложения.

Неужели он не понимает, что Харвис не отпустит свою жену? Неужели принц в самом деле держит самого могущественного волшебника Эльсингфосса за идиота?

— И часто вы общаетесь с его высочеством? — прошептала Эвглин, старательно глядя куда-то в сторону. По тонким губам дворецкого скользнула улыбка.

— Могу передать ему весточку, — произнес он. — Сегодня же. У меня отличная память, я изложу все дословно.

— Тогда скажите принцу… — Эвглин замялась, подбирая слова. — Скажите, что я волнуюсь за него. Что Харвис сделал наш брак фактическим и ни за что не откажется от меня. Скажите, что я умоляю его высочество не торопиться и не принимать поспешных решений. И что я помню данное ему согласие, но мой долг жены…

— Я понимаю, — кивнул Андреа и, открыв входную дверь, пропустил Эвглин в дом. — Долг и честь. Уверяю вас, его высочество тоже это понимает. И очень боится за вас.

«Ловко придумано, — подумала Эвглин, входя в гостиную. — Альден пытается наставить колдуну рога, прекрасно понимая всю опасность ситуации. Возможно, это просто игра. Принцу скучно, и он пытается развлечься».

Ей стало грустно.

В столовой уже накрывали завтрак, сытный и обильный. Вернув диадему на голову — Эвглин меньше всего хотела обидеть Харвиса, он не сделал ей ничего дурного — она села за стол, и слуга тотчас же поставил перед ней тарелку с яичницей, ветчиной и жареными грибами. Вскоре в столовую вошел Харвис, и Эвглин негромко сказала:

— Мне надо с тобой поговорить. Наедине.

Харвис махнул рукой, и слуга послушно покинул столовую. Возле двери тотчас же проплыло едва заметное облачко, и Харвис сказал:

— Теперь нас не подслушают. Что случилось?

— Твой дворецкий работает на принца Альдена, — ответила Эвглин. — И принц по-прежнему хочет сделать меня своей любовницей. Я подумала, ты должен об этом знать.

Харвис кивнул так, словно речь шла о чем-то незначительном, но движения ножа, которым он нарезал ветчину, обрели нервную резкость. Эвглин вдруг стало бесконечно жаль его. Он был велик и страшен, он хотел простого человеческого счастья — любить и быть любимым — но получил только вынужденный брак и компромисс.

— Я не могла не сказать, — повторила она. — Это было бы нечестно.

Харвис снова качнул головой.

— Да, ты все сделала правильно, — произнес он и добавил: — Все в порядке, Эвглин, тебе не о чем волноваться.

— Ты не сердишься? — испуганно спросила Эвглин. Харвис пожал плечами.

— Нет. Не сержусь, — он отодвинул тарелку и сказал: — Я в ярости, если честно.

В следующий миг нож, которым только что пластали на ломтики ветчину, пронесся над столовой и вонзился в дверь. Эвглин сжалась, пытаясь уйти от удара и чувствуя, как вязкая слабость охватывает все тело, а сердце стучит так, будто вот-вот разорвется.

Чего она ожидала? Что Харвис улыбнется и махнет рукой?

Он устало откинулся на спинку стула и произнес:

— Прости. Я тебя напугал.

Эвглин вышла из-за стола и, подойдя к Харвису, обняла его. Это был не здравый смысл, который приказывал ластиться к обиженному супругу — это был искренний порыв души и желание облегчить чужую боль. Харвис прижал ее к себе и негромко произнес:

— Пожалуй, я устрою его высочеству сюрприз, который надолго отучит его подбивать клинья к чужим женам. Поможешь?

* * *

Они расстались неподалеку от здания академии: Эвглин пошла в общежитие, а Харвис двинулся к входу в Большой учебный корпус. Когда Эвглин исчезла из виду, он резко дернул правой рукой. С пальцев сорвался огненный шар, прокатился по газону, оставляя за собой черный след мертвой травы и вывороченной почвы, и взорвался, осыпав газон огненными плевками.

Харвису стало немного легче. Он представил, как по газону катится светловолосая голова принца Альдена, и презрительно ухмыльнулся. Впрочем, облегчение было недолгим: вскоре сердце снова заболело, и Харвис, потирая левую сторону груди, подумал, что, должно быть, не имеет права на счастье и любовь. Это не для таких, как он. Можно относиться к Эвглин с теплом и искренней, выжигающей сердце любовью — но бояться она не перестанет. Харвис чувствовал ее страх, запах страха поднимался от рыжих волос в тот день, когда Эвглин свалилась ему в руки с драконьей спины, и он никуда не делся до сих пор.

Бедная девочка. Судьба привязала ее к чудовищу, которое может вернуть ее домой, но никогда не станет этого делать. Потому что чудовище увидело Эвглин и пропало.

Харвис пнул подвернувшийся под ногу камешек. Дьявол побери все это! Он может осыпать Эвглин золотом, выполнить все ее заветные желания, стать для нее идеальным мужем — но толку от этого не будет. Эвглин останется нежной, заботливой и ласковой, Эвглин будет совершенно искренне стонать под ним, задыхаясь от непритворной страсти, но душа ее будет далеко — в другом, недоступном мире.

Ей ничего больше не нужно.

Летом почти все преподаватели и сотрудники академии разъезжались по домам, так что коридоры и кабинеты были пусты. Харвис поднялся по знакомой лестнице и вышел на большую площадку перед ректоратом. Вопреки его ожиданиям здесь тоже никого не было. Великие маги прошлых времен важно хмурились с портретов на стенах, и Харвис вспомнил, как много лет назад, еще будучи абитуриентом из глухого села, пришел сюда и долго смотрел на этих мудрецов, молодых и старых, и нарисованные волшебники, казалось, отвечали ему только презрением. А теперь он превзошел их во всем, но презрение в их взглядах никуда не делось.

Такова, должно быть, их природа.

Харвис без стука толкнул дверь и вошел в ректорат. Много лет назад он покинул этот кабинет, с трудом сдерживая слезы обиды и гнева, а в спину ему неслось: «Не умеете быть ученым — не беритесь! Уступите дорогу способным!» Он и уступил: бросил родину и дом, уехал в пустыню и теперь вернулся, чтоб встать на пороге и смотреть, как под потолком кружатся золотые шары артефактов — словно звезды, которые незримый Творец запустил бродить своими путями. Зрелище завораживало. Артефакты отбрасывали медовые отблески света на стены, книжные полки и диковинные вещицы в хрустальных шкафах, и Харвис невольно вспомнил, как рыжие волосы Эвглин рассыпались по подушке, когда она расслабленно обмякла на постели после очередного акта любви…

— Мой дорогой господин ванн Рейн! — прогрохотал голос ректора, и все очарование, наполнявшее кабинет, исчезло. Харвис обернулся и тотчас же угодил в объятия господина Лейбниха. Полувеликан, он отличался завидной силой и сейчас стиснул Харвиса так, что тот едва не задохнулся.

— Как же я рад вас видеть! — Лейбних выпустил Харвиса и, пройдя к столу, вытащил из шуфлядки небольшой ящик из черного дерева. — Академия давно нуждается в значительных людях, мастерах вашего уровня и таланта.

В ящичке лежал ключ с янтарным брелоком. Лейбних со всем возможным почтением протянул его Харвису и сказал:

— От вашего кабинета. Как только его величество Клаус сообщил нам такую прекрасную новость, мы сразу же все подготовили.

Харвис представил, с какой скоростью из кабинета вылетал его прежний хозяин, и не сдержал неприятной улыбки. Артефакты под потолком принялись двигаться быстрее. Ректор правильно оценил их волнение и тотчас же добавил:

— Если пожелаете, мы можем обсудить возможность лекций у второго и третьего курсов. Основы артефакторики как науки, — Лейбних скривился: дескать, ты же понимаешь, о чем я: — Темы там сложные, сами понимаете. Мало кто из преподавателей справляется.

Харвис кивнул. Он вел основы артефакторики еще до своего изгнания и имел все основания полагать, что во многом его уволили из академии как раз потому, что Лейбних хотел устроить на место Харвиса одного из своих родственников. Родственник, конечно, разбирался в артефакторике, но до талантов настоящего артефактора ему было далеко.

Да и дьявол с ним.

— Я согласен, — коротко проронил Харвис и подбросил ключ на ладони. — Второй этаж, не так ли?

Лейбних кивнул.

— Второй, рядом с библиотекой.

Окна кабинета проректора выходили во двор. Осенью студенты будут сидеть там на лавочках, болтать, обсуждать преподавателей — пока же двор был пуст, только унылый сутулый человечек махал метлой по плитам дорожки. Харвис опустился в кресло и заглянул в один из ящиков стола.

К его приезду действительно подготовились. Расширенный набор для создания артефактов, помещенный в большой ларец из красного дерева, был просто роскошным. Харвис вытащил его, поставил на стол и некоторое время любовался хрустальными пузырьками. Чего тут только не было! И толченый рог малабарского единорога, и изумруды из копей царя Эвглета, и роса, собранная в Матвеевскую ночь. Вытянув один из пузырьков из бархатного гнезда ячейки, Харвис долго крутил его в руках, задумчиво прикидывая, как будет работать артефакт.

В пузырьке была гром-вода, главная составляющая приворотного зелья.

Харвис представил, как помещает артефакт в изящную серебряную оправу и дарит Эвглин очередное украшение, которое она, разумеется, наденет — а снять уже не сможет. Артефакт проникнет в ее нервную систему, врастет в нее и станет исподволь, незаметно и аккуратно, подавать команды.

Эвглин полюбит своего мужа, и эта любовь будет вполне искренней. Настолько искренней, что Эвглин не захочет возвращаться, когда Харвис сумеет открыть ворота между мирами.

Неужели он настолько плох, что не заслуживает любви? Неужели он настолько ужасен?

Харвис выбрал один из изумрудов — зеленая капля сама прыгнула ему в руки и удобно легла на ладони, словно давным-давно хотела стать артефактом, и сейчас не собиралась упускать свой случай. Теперь требовалось собраться с мыслями и послать в нее энергетический заряд, который окончательно сработает, когда изумруд погрузится в гром-воду и пробудет в ней два с половиной часа, не больше и не меньше. Когда с пальцев Харвиса сорвались белые острые молнии, камень засветился таинственным глубоким светом и стал настолько горячим, что Харвис испугался, что выронит его, и тогда все придется начинать сначала.

Но он сумел его удержать.

Конечно, Харвис понимал, что это будет не настоящая любовь, а милостыня. Но он также понимал, что может разбиться для Эвглин в лепешку — и все это будет напрасным и ненужным, если она не испытает взаимного движения души. «Это правильно, — подумал Харвис. — Чудовища не заслуживают искренних чувств».

Он не сделал Эвглин ничего дурного — и никогда бы не сделал. Но он оставался собой.

Да и навязчивость принца Альдена раздражала. Харвис уже успел услышать о том, что принц добрался в Везерли — там его ждали очаровательные барышни из благородных дворянских семей, наслышанные о возвращении бунтаря и героя. Настрой девиц был самым решительным и романтическим, но Альден удивил всех: он крайне чопорно побеседовал с гостьями, напоил их чаем и велел ехать домой, а то время позднее, и родители будут переживать.

— К дьяволу тебя, — буркнул Харвис и вынул из ларца пузырек. Крышка была притерта плотно-плотно, но он смог с ней справиться, и изумруд бесшумно упал в таинственную водную глубину.

Сын папы-короля и мамы-королевы уже не мог ни на что рассчитывать. Харвис ухмыльнулся, поймал солнечный луч и принялся выплетать оправу для подвески.

* * *

Артефакт вызрел минута в минуту. Харвис вытряхнул его на ладонь, и изумруд послушно прыгнул в приготовленную оправу. Несколько минут Харвис любовался им: вещица получилась на редкость красивой, наверняка придется Эвглин по душе. Затем, отложив артефакт в сторону и прикрыв листом чистой бумаги от любопытных глаз, Харвис снова принялся за работу.

К кабинету проректора по науке примыкала просторная, богато оснащенная лаборатория. Пройдя туда, Харвис на какое-то время восторженно замер, рассматривая бесчисленные сокровища на высоких полках. Чего тут только не было! И тщательно отсортированные косточки допотопных драконов, которые шли на лекарства от мозговой горячки, и веники трав, которыми заманивают в дом удачу, и сложенные в пирамидки рыжие сердолики — первое средство для заклинания мертвых духов с другого края мира, а еще бесчисленные растения, камни, бутылочки с порошками, коробки и ящики из ледяного хрусталя, наполненные кровью и внутренностями русалок и лесных тварей. Как зачарованный, Харвис двинулся по широкому проходу между стеллажами. Нужный ему порошок стоял на третьей полке снизу — заточенный в прозрачную банку темно-коричневого стекла, он словно говорил: не трогай меня. Я очень опасен, и тебе лучше убрать руки куда-нибудь подальше.

Харвис взял банку и направился к лабораторному столу. В отличие от остальных артефактов и магических процессов, порчевой знак требовал крайне четкого соблюдения пропорций. Харвис не собирался придумывать что-то особенно злокозненное, в конце концов, принц еще не успел ему серьезно нагадить. Безвредные чирьи по всему телу, не исключая самых интимных мест, заставят принца забыть об охоте на чужих жен.

Инструменты были новенькие, даже бирки еще не сняли. Ректор расстарался — должно быть, испугался, что великий колдун и его высокий покровитель вдруг окажутся чем-то недовольны. Харвис хмыкнул и, вынув из ячейки мерные ложки, стал насыпать порошок в стеклянную чашу. Затем его следовало обрызгать пятью каплями своей крови, прокалить на медленном огне ровно семь минут и, добавив сок можжевельника, оживить личным заклинанием.

После этого содержимое чаши следовало высыпать из окна на ветер и идти отдыхать. Порчевой знак сработает ровно через сутки. Прокаливая смесь, Харвис ехидно представлял, как принц Альден будет чесаться и звать медикуса, и не сдерживал ехидной улыбки.

Так тебе и надо, твое высочество. Нравится девушка — женился бы на ней сам. Или сказал бы папе-королю, что вы уже женаты. Так ведь нет, сам выдал ее замуж за Харвиса, но не оставил в покое. Когда грязно-рыжее облачко порошка высыпалось из окна, Харвис ощутил невольное злорадство.

Никто не имел права покушаться на то, что принадлежит ему.

Закрыв окно, Харвис посмотрел на часы и подумал, что Эвглин, должно быть, уже собрала вещи и отправилась домой. Наверняка о ней уже ходят самые невероятные слухи. Конечно, о том, что Эвглин Шу иномирянка, никто и не узнает, это было государственной тайной. Сплетники и сплетницы станут говорить, что она очаровала самого страшного колдуна в стране и наверняка выделывала в постели такое, что он потерял голову настолько, что сразу женился.

Это было правдой. Харвис действительно ловил себя на том, что привычная спокойная рассудочность начинает ему изменять, когда он вспоминает об Эвглин. Отмывая чашу и мерные ложки от остатков порошка, Харвис думал, что это действительно может быть любовь — чувство, от которого он отвык, и теперь удивленно вслушивался в каждое движение души.

Приворот сработает так, как нужно. Эвглин не захочет уезжать.

Он вернулся в свой кабинет и решил, что пора собираться. Для первого знакомства с новым рабочим местом он потратил достаточно времени. Харвис прошел к столу, поднял лист, прикрывавший приворотный артефакт, и увидел чистую столешницу.

Подвеска исчезла.

Несколько минут Харвис растерянно смотрел на пустое место, не понимая, что произошло. Потом оцепенение спало, и в течение четверти часа Харвис скрупулезно перебирал вещи на столе и в открытом ларце — возможно, он задумался и убрал артефакт в какое-то другое место. Он обшарил все карманы, даже снял сюртук и несколько раз встряхнул — ничего.

Артефакт исчез.

Харвис рухнул в кресло и схватился за голову. У него даже в животе засосало. Артефакт был похищен — а если такая вещь попадала в чужие руки, не к тому, для кого ее создали, то действовала противоположно своей природе. И когда неизвестная женщина наденет цепочку с изумрудной подвеской, то остается только гадать, чем это кончится. Она возненавидит дарителя и, возможно, убьет его — а затем и себя.

Приятного мало.

Харвис выдернул из ячеек ларца крошечный пузырек и высыпал его содержимое возле стола. Ничего. Никаких следов. Значит, в кабинет никто не заходил — артефакт выдернули со стола, открыв червоточину в пространстве.

Без Лейбниха тут не обошлось. Душка ректор, по всей видимости, решил присвоить любой предмет, который создаст Харвис — вот только зачем ему это понадобилось? Решил проверить, насколько силен вернувшийся изгнанник? Сейчас узнает.

Харвис не любил пользоваться Долгими ветрами для перемещения — после того, как заклинание выплевывало его в нужном месте, он всегда чувствовал тошноту. Но Долгие ветра всегда производили значительное и пугающее впечатление на зрителей, так что Харвис решил появиться в кабинете ректора именно так: в алом дыму, пахнущем так, что глаза режет.

Лейбних оценил. Ректор побледнел и едва не рухнул с кресла — он, конечно, не раз и не два видел Долгие ветра, сам ими пользовался, но в исполнении Харвиса это по-настоящему пугало. Харвис шагнул к столу и прорычал тем самым тоном, который вводил в оцепенение драконов в Приграничье:

— Где амулет?

— Харвис, умоляю! — воскликнул ректор. — Личный приказ его величества! Я не виноват!

Значит, тут замешан еще и Клаус… Дело принимало отвратительный оборот.

— Где. Амулет, — вразбивку повторил Харвис. Ректор сцепил ладони в умоляющем жесте.

— Мне приказали забрать из вашей лаборатории все, что вы сегодня сделаете, — ответил он.

Стулья в кабинете Лейбниха были особые, с артефактами в ножках, и один из них очень удачно нырнул Харвису под зад, не давая рухнуть на ковер. Харвис провел ладонями по лицу и устало сказал:

— Верните его немедленно. Это убьет его величество Клауса, вы этого добиваетесь?

Лейбних побагровел так, что Харвис подумал, что ректора сейчас хватит удар.

— Убьет? — переспросил он.

— Вы плохо слышите, что ли? — скривился Харвис. — Конечно, убьет. Приворотные артефакты действуют именно так, когда попадают в чужие руки.

Лейбних тотчас же ожил и засуетился. Из ящика стола он выгреб целую россыпь серебряных талисманов, печально зазвеневших на цепочках, и забормотал:

— Поймите меня правильно, Харвис… я тут между двух огней. Надеюсь, успею, очень надеюсь. Бога ради, простите.

Он рванулся к одному из зеркал и нырнул в прозрачную поверхность, забурлившую светло-зеленым. Когда портал перехода закрылся, и зеленое свечение унялось, Харвис обмяк на стуле и устало вздохнул. Оставалось надеяться, что Лейбних успеет к королю со своими амулетами. Оставалось надеяться, что его величество Клаус не такой дурак, чтоб хватать артефакт голыми руками.

Значит, несмотря на высокую должность и фавор, Харвису не доверяют. Наверняка король-отец подозревает, что принц Альден спелся с колдуном и вовсе не забыл о том, как бунтовал. Харвису захотелось схватиться за голову. Лучше бы им всем было оставаться в Приграничье. Сейчас сидели бы в шатрах и думали, как вскружить голову очаровательной Эвглин…

— Харвис…

Он обернулся и увидел Эвглин. Все это время она стояла в дверях, и сейчас выражение ее лица было таким, что Харвису хотелось зажмуриться и не видеть этого обжигающего взгляда. Эвглин шагнула вперед и спросила:

— Харвис, зачем тебе приворотный артефакт?

* * *

В студенческие годы у Харвиса был однокурсник, который имел привычку приговаривать при каждом своем провале: «Это фиаско, братан, это фиаско». Провалов у паренька было много, фразочка про фиаско звучала в коридорах общежития чуть ли не каждый день, и сейчас Харвис вспомнил ее и понял, что действительно потерпел сокрушительное поражение.

— Я готовился к занятиям, — медленно произнес Харвис. — Мне дали почасовку на втором и третьем курсе.

Эвглин шмыгнула носом и посмотрела на Харвиса так, что он понял: она не верит ни единому его слову. И это было не просто фиаско — это был сокрушительный провал и крах всех его надежд.

— А на самом деле? — спросила она. — Зачем тебе кого-то привораживать?

— Мне его заказали, — попытался отбояриться Харвис, уже понимая, что это напрасная попытка. — Иногда я беру заказы на артефакты.

Лицо Эвглин дрогнуло, словно он ее ударил. Резко так, со всей силы. Харвис поднялся, подошел к Эвглин и взял ее за руку — она не выдернула из его ладони свои тонкие, слегка влажные пальцы, но снова всхлипнула и отвернулась.

— Я понимаю, когда ты врешь, — едва слышно сказала Эвглин. — У тебя левый глаз слегка косит.

— Да, — кивнул Харвис. — Самую малость. На самом деле тот артефакт был для тебя.

Лицо Эвглин исказила болезненная гримаса.

— Что не так? — спросила она, и теперь в ее голосе звучал гнев. — Харвис, что не так? Я… — она на мгновение осеклась, а затем продолжала: — Я искренне тебя уважаю. Я с тобой откровенна. Я ни в чем тебе не отказываю и пытаюсь быть…

По щеке Эвглин пробежала слеза, потом вторая. Она освободила руку из руки Харвиса и провела по лицу.

— Я пытаюсь быть хорошей женой, — сказала Эвглин. — Пусть навязанной, но хорошей… — она снова осеклась, и Харвис увидел, как над ее волосами клубится золотистый туман. Кабинет ректора был начинен датчиками, которые показывали состояние посетителей, и сейчас Эвглин было больно. Очень больно.

— Я хочу, чтоб ты меня полюбила, — хрипло признался Харвис, и это прозвучало настолько беспомощно, что он закрыл глаза от накатившей волны пронзительного стыда.

— Это делается не так! — вскрикнула Эвглин. Харвису захотелось, чтоб она ударила его. Чтоб выплеснула всю свою горечь и боль — он заслужил это. — Харвис, нельзя привязывать к себе человека! Это не любовь, это рабство какое-то..!

— Я хочу, чтоб ты осталась, — хмуро пробормотал Харвис. В кабинете Лейбниха наверняка есть прослушка: первый семейный скандал ванн Рейнов обязательно станет достоянием общественности — но сейчас Харвису было наплевать на это.

Эвглин посмотрела на него так, словно обнаружила, что все это время он ее не понимал. Или ему было безразлично ее стремление вернуться домой. Или он был настолько жесток, что думал только о своих желаниях.

— Я не верила, что ты такой, — едва слышно промолвила она. — Никогда не верила. Я думала, что ты все-таки хороший человек. Порядочный…

— Эвглин, я просто хочу, чтоб ты меня любила, — глухо повторил Харвис. — Чтоб ты осталась со мной.

Эвглин посмотрела на него с такой болью, что Харвис испугался, как бы с ней не случилось беды. Бывает же, что люди умирают от горя… Впрочем, главная беда Эвглин уже произошла с ней: она потеряла дом и нашла только страдания и зло.

— И для этого ты решил посадить меня на цепь? Только не говори, что не знаешь, как действует приворот! — рука Эвглин дрогнула, словно она хотела толкнуть Харвиса или ударить, но удержалась. — Он парализует волю! Он превратил бы меня в куклу! Тебе это нужно?

Теперь от нее во все стороны разлетались огненные брызги — девушка была в ярости.

— Эвглин, прости меня, — произнес Харвис. Он попробовал было обнять ее, но Эвглин дернула плечом, и Харвис опустил руки. — Пожалуйста, прости. Да, я дурак, я не имел права так поступать. Но я боюсь, что открою дверь между мирами, а ты уйдешь.

В кабинете воцарилась тишина. Эвглин смотрела на Харвиса, не отводя прямого, испытующего взгляда.

— Это ведь не мой мир, — наконец, сказала она. — Да даже если… — Эвглин махнула рукой. — Ну ладно, а если я умру? Это ведь почти то же самое. Что бы ты сделал?

Харвис никогда прежде не чувствовал себя настолько беспомощным. Ему казалось, что сердце не выдержит и остановится.

Он мог быть счастлив — и все разрушил своими руками.

— Я пошел бы за тобой за край смерти, — сказал Харвис. — И либо вернул бы тебя, либо остался там с тобой. Видишь ли, смерть это поправимо.

Эвглин махнула рукой: неважно.

— Знаешь, когда любишь кого-то, — промолвила она, — то желаешь ему счастья. А ты думаешь только о себе.

Эвглин развернулась и вышла. Харвис настолько опешил, что позволил ей уйти — опомнившись, он догнал ее уже возле выхода из академии и схватил за локоть. Эвглин вздрогнула, но не отняла руки. Похоже, она понимала, что прилюдный скандал не пойдет на пользу ни ей, ни ее мужу.

Они вышли из академии и медленно направились в сторону экипажа, терпеливо поджидавшего у ворот. Харвис понимал, что ему следовало бы дождаться возвращения Лейбниха и узнать, что с артефактом — но ему было все равно. Король умрет — ну и дьявол с ним. Сейчас Харвиса волновало совсем другое.

— Прости меня, — повторил Харвис. Лицо Эвглин презрительно дрогнуло. Уборщик, который с прежней старательностью махал метлой по дорожке, проводил их любопытным взглядом. Должно быть, размышлял, что именно бросило юную девушку в объятия монстра.

— Перестань, — промолвила Эвглин. — Перестань, Харвис, я очень сейчас злюсь.

Она прищурилась, глядя на черепичную крышу общежития, что выглядывала из-за крон старых яблонь, и добавила:

— Так злюсь, что хочу пока пожить там.

— А вот этого уже не будет точно! — вспыхнул Харвис. Раз уж о нем сложилось мнение, как о тиране и уроде, то он и будет тираном и уродом. — Ты моя жена и будешь жить в моем доме.

Эвглин гневно посмотрела на него.

— Иначе что? — спросила она. — Посадишь меня на цепь?

— Превращу в муху, — устало сказал Харвис. Он только сейчас понял, насколько его вымотал этот день со своими артефактами, интригами и ссорой. — Поняла? Превращу в муху и посажу в колбу.

Эвглин только руками развела: мол, вот она я. Бери и превращай.

— Как вам будет угодно, господин ванн Рейн, — сказала она. — В муху так в муху. Извольте, проявляйте ваше мастерство.

Харвис мысленно выругался с такими загибами, от каких бы покраснели все биндюжники в Королевском порту. Он и забыл, насколько Эвглин упряма — особенно теперь, когда чувствует себя оскорбленной до глубины души. Вспомнилось, как она лупила его в Приграничье, когда Харвис тащил ее в шатер — мокрую, грязную, рыдающую от горя. Кажется, тогда Эвглин была к нему ближе, чем сейчас.

— Пожалуйста, будь благоразумна, — устало сказал он. Эвглин фыркнула.

— Иначе что? Сделаешь меня мухой?

— Иначе о тебе начнут сплетничать, и ты потеряешь уважение и честное имя, — ответил Харвис. — Не думаю, что ты хочешь именно этого. Ты благоразумная девушка, Эвглин… Ты можешь ненавидеть меня, но не теряй благоразумия. Пожалуйста.

Несколько минут они стояли неподвижно. Солнце припекало. Над двором академии висела сонная послеполуденная тишь. Дворник подхватил метлу и пошел в сторону хозяйственных пристроек.

— Ты все испортил, — всхлипнула Эвглин. Харвис кивнул.

— Да, — ответил он. — Да, я действительно все испортил.