Пролог

Финн

Пятнадцать лет

Дорогая Мама,

Мне не нужна терапия...

Жаль, что ты не можешь сказать это папе.

И той даме с усами.

Пока ты здесь, скажи ей, что от нее пахнет носками бомжа, и спроси, что она пишет в своем чертовом блокноте – держу пари, она рисует зайчиков и прочее дерьмо.

Сейчас я торчу в каком-то дурацком офисе, на дурацком зеленом диване и пишу тебе дурацкие письма, которые ты никогда не получишь.

Я пыталась сказать Бродяжке с носками, что тебя нет, но она говорит, что в этом и есть смысл занятий.

Притворяться.

Говорить с тобой так, будто ты все еще здесь, а не болтаешься с рыбой на дне озера Бельмонт...

А они говорят, что я оторвался от реальности.

Если тебе интересно, ты не много потеряла. Папа по-прежнему считает меня психом и втайне мечтает, чтобы Ксавьер был его сыном, а не я.

Очевидно, мой лучший друг – «хороший ребенок», потому что он, цитирую, не «ходит и не угоняет соседскую машину и не врезается на ней в столб».

Большое. Блядь. Дело.

Он не понимает.

Ксавьер не терял тебя, мама.

Если бы он потерял тебя, он бы тоже хотел поджечь мир.

Бродяжка в носках говорит, что я на пути к «саморазрушению», что бы это, блядь, ни значило. Звучит забавно, как по мне.

Записывайте меня туда.

Не помогает и то, что сейчас я должен быть в колонии. История с машиной была бы третьим предупреждением. Хорошо, что папа подкупил соседа, да? Думаю, деньги действительно могут купить все.

Подожди, я беру свои слова обратно.

За деньги можно купить все, кроме того, что важно.

В тот день они не дали мне суперсилу, не так ли?

И рука не соскользнула.

Потому что богатые люди не плавают.

Даже те, у кого сердце огромно, как океан.

– Смотри, но не трогай, – говорила ты о болезненных вещах. Ты говорил, что больно только тогда, когда ты позволяешь. Что пламя горит только тогда, когда ты подходишь достаточно близко.

И я обещаю тебе, мама...

Я больше никогда не обожгусь.

– Финли