33. Не говори "моя"

Дом уснул.

Не просто погас свет и стихли голоса. Тишина вошла, как гостья, которой рады: мягкая, прозрачная, тёплая. Даже Лёва, свернувшийся клубком у ног Даньки, дышал ровно — без сопений, без ворчания.

Я вышла из комнаты, закрыв за собой дверь почти бесшумно. Дверь — как граница между «мамой» и «женщиной». За ней — сон, дыхание сына, мир, где мой главный подвиг — быть опорой. А здесь — кухня, запах какао и он.

Вадим стоял у плиты, заворожённый пеной в кастрюльке. Спина — широкая, даже в простой белой футболке. Плечи — напряжённые, но не от тяжести, а от чего-то большего. Он знал, что я выйду. Ждал меня.

На мне — шелковая чёрная ночная сорочка. До колен. Поверх — халат из комплекта, ещё длиннее. Ничего откровенного. Никаких вырезов. Никаких «приглашений». Просто — удобно. Красиво. Женственно. Я купила его давно — не для кого-то. Для себя.

Вадим обернулся — и замер.

Его взгляд не скользнул. Не обшарил. Он прочитал меня. Сначала — лицо. Потом — шею. Потом — кружевную вставку под халатом, едва видную. Потом — живот, бедра. Потом — ноги.

Он смотрел — и в его глазах не было похоти. Была жажда. Не тела. А близости. Полной. Настоящей.

— Вадим, ты чего? — прошептала я, и сама обняла себя за руки — будто пыталась спрятаться.

Он не ответил сразу. Подошёл ближе, поставил кружки на столик, и только тогда — тихо, почти шёпотом:

— Это… очень, очень сексуально.

Я фыркнула, чтобы скрыть неловкость:

— Что? Этот халат! Он закрывает почти всё.

— А вот ничего ты и не понимаешь, — усмехнулся он, но в голосе — хрипотца, как будто он сдерживался. — Я вижу твою тонкую шейку. Вижу кружевную вставку сорочки под халатом. А я уже знаю, что под этим кружевом. Я знаю вкус твоего тела. Я помню, как ты дрожала, когда я касался тебя впервые. — И я вижу твои лодыжки. — Те самые, что я уже закидывал себе на плечи.

Щёки залились жаром. Я опустила глаза.

— Вадим, прекращай…

— А что я сказал? — Он улыбнулся — не насмешливо. — Мне однозначно этот комплект нравится больше, чем та пижама с миллионом мелких пуговиц. Там я боролся — и так и не расстегнул.

Проиграть пижаме… Это было у меня впервые.

Не какому-то сложному белью, с застёжками-капканами, что щёлкают в темноте, требуя опыта и ловкости. Нет. Просто хлопковая пижама. С пуговицами. Обычными. Маленькими. Упрямымися.

— А тут… — он кивнул на пояс халата, — дернул за веровочку — и всё. Дальше — дело техники.

Я засмеялась — тихо, сдавленно, от смущения.

— Ты меня за этим сюда позвал?

— Нет, — серьёзно ответил он. — Попить какао. Я потерплю. Когда мы останемся с тобой наедине, без посторонних в доме — тогда и поговорим… другими способами.

Он налил какао в две кружки — густое, тёплое, с белыми маршмеллоу сверху и леденцом у края, как в ту ночь под Новый год.

— Садись, — сказал он, указывая на диван.

Я устроилась, поджав ноги под себя. Он сел рядом, чтобы чувствовать моё тепло.

— Пока ты укладывала Даню, я получил отчёт от ребят Арсена, — начал он. — Всё чётко. Дом — в хорошем состоянии. Можно готовить документы на сделку.

Он сделал паузу, посмотрел на меня — прямо, без обмана.

— У меня есть деньги на покупку. Копил на машину — хотел поменять на новую. Но эта ещё побегает. А на дом — хватит. — Но… чтобы продолжить ремонт — придётся продавать мою квартиру. — И я хочу предложить… — он замолчал, будто подбирая не слова, а смелость, — временно снять трёхкомнатную квартиру. Переедете ко мне — до окончания ремонта. — Комната — нам. Комнату — Дане. Гостиная — для вечерних посиделок. Как тебе такой план?

Сердце заколотилось. Не от страха. От того, что это звучало так… по-настоящему.

— Мы точно не спешим? — прошептала я.

— Нет, — сказал он твёрдо. — Я уже терпеть не могу. Хочу, чтобы ты была рядом. Каждое утро. Каждый вечер. Каждую ночь.

— Хорошо, — кивнула я. — Только… нужно искать в нашем районе. Рядом со школой.

— Да, конечно. Думаю, Даня пусть первый класс здесь заканчивает. Во второй — пойдёт в новом месте. До мая вряд ли в дом переедем.

— Звучит… хорошо, — прошептала я, и в этом слове — не согласие, а доверие.

Он улыбнулся — тихо, с облегчением.

— Саш… а ты когда хочешь свадьбу? Весной или летом?

Я замерла.

— Не знаю… А ты?

— Я хочу быстрее. Хоть завтра. Но у тебя ведь были мечты? Платье? Ресторан? Фотосессия?

Я опустила глаза. Мечты… они были. Белое платье. Отец ведёт к алтарю. Музыка. Слезы. А потом — конверт. Деньги. Тишина.

— Были… в юности. Но потом их не стало.

— А сейчас? Как хочешь?

— Можем просто расписаться. София нас пофотографирует в ЗАГСе. И вместе — семейно отметим. Дома. Или в кафе. Неважно.

— А как же платье? Фотосессия?

— Это всё не обязательно, — тихо сказала я. — Главное — нужный человек рядом.

Он долго смотрел на меня. Потом кивнул.

— Тогда посмотрим, что с местами на регистрацию. И будем решать по факту. — В мае красиво… но могут быть дожди. — А в июне — уже жара. — Может… начало июня? И потом — свадебное путешествие на юг, с Даней? Каникулы как раз начнутся.

— Может быть… да, — прошептала я, и впервые за семь лет представила: мы трое — на море. Под солнцем.

Мы допили какао. Маршмеллоу растаяли. Леденец окрасил пену в розовый. Вадим аккуратно поставил кружки на стол. Потом — взял мою руку и мягко, но уверенно, усадил меня к себе на колени.

— Сашуль… устала?

— Нет, — улыбнулась я. — Мне тут делать ничего не разрешают. Я только и делаю, что отдыхаю.

— Тогда… — его голос стал хриплым, — хочу свой десерт перед сном.

Он наклонился — и поцеловал меня.

Не страстно. Не требовательно. Нежно. Как будто спрашивал: «Можно?»

Я кивнула — не словами, а прикосновением губ. Его руки начали блуждать — не как хищник, а как исследователь. Одна — по спине, через шёлк. Другая — медленно, почти робко, к вырезу халата.

Он аккуратно отодвинул ткань — и коснулся груди. Через сорочку. Но даже это — как удар током.

Я всхлипнула.

Он не остановился. Скользнул пальцами к бретельке — и спустил её с плеча. Одна грудь оголилась — розовая, набухшая, жаждущая ласки.

Параллельно он приподнял меня — и я оказалась сидя лицом к нему. Промежность — прижалась к его паху. Я почувствовала — он твёрд. Готов. Но сдерживается. Всегда сдерживается.

Он начал целовать одну грудь — мягко, с поцелуями и лёгкими укусами. Другую — ласкал через шёлк пальцами.

Я начала дышать глубже. Чаще. Тело просило — не словами, а дрожью в бёдрах, теплом между ног, пульсацией в самом центре.

— Сашуль… — прошептал он, прижимаясь губами к моему уху, — только давай тихонько… а то всех перебудим. Не шуми сильно.

Я кивнула — и прижала губы к его плечу. Дышала в него. Пыталась сдержаться.

Но когда его рука скользнула по бедру — вверх, к кромке трусиков, — я не выдержала, застонала.

Он гладил меня сначала через ткань. Потом — аккуратно отодвинул полоску в сторону. И коснулся пальцами — пульсирующей, мокрой плоти.

Я задрожала.

Он скользил, ласкал, рисовал круги — медленно, настойчиво, давая мне время принять, ответить, попросить.

Я прижалась ближе — и прошептала, сама не зная, чего хочу:

— Вадим… — Пожалуйста…

Он взял меня за подбородок. Заставил смотреть в глаза.

— Сашенька… это я. Ты видишь? Чувствуешь? Да?

— Да…

— Я сейчас очень аккуратно войду в тебя. Хочу сделать тебе приятно по-другому. Можно?

— Да…

— Смотри на меня. Это я. Я с тобой…

Он скользил пальцем вокруг входа — медленно, бережно. Потом вошёл — совсем чуть-чуть.

Я замерла. Перестала дышать. Глаза — распахнулись.

Он тоже замер. Смотрел — не на тело, а в душу. Считывал каждую реакцию.

— Саш… всё хорошо? Или убрать?

Я увидела — он переживает. Его лицо — родное, взволнованное, сосредоточенное. Он готов — сделать как я хочу. Как мне нужно. Он не причинит боль.

И тогда я сама — медленно, почти робко — двинулась навстречу. И буквально насадила себя на его палец.

Выдохнула — от остроты, от сладости, от того, что это он.

— Саш… всё точно хорошо?

— Да… — прошептала я. — Мне очень хорошо. Не останавливайся…

Он продолжал — сначала одним, потом — двумя пальцами. Я стонала в его плечо — тихо, сдавленно, но откровенно. Я была очень влажной. Звуки ласки — наполняли комнату.

В какой-то момент внутри затянулся узел. Стало невыносимо — ждать, терпеть, держаться. Я закусила губу до крови — и рассыпалась.

Не крикнула. Не задрожала. Просто — обмякла в его объятиях.

Он перехватил меня удобнее, дотянулся до салфеток на столике — и аккуратно, нежно, вытер меня. Потом — свою руку.

Я дышала — как после марафона. Сердце билось в висках. Тело было ватным.

Он гладил меня по голове, по спине. Целовал висок, ушко.

— Всё хорошо, Сашуль… всё хорошо, маленькая…

Я прижалась к нему крепче, захотелось чтобы он знал: как сильно он мне нужен.

Он продолжал шептать — тише, тише:

— Дыши, маленькая… — Родная… — Любимая моя… — Девочка сладкая… — Моя…

И в этот момент — всё сломалось. Опять.

Дыхание остановилось. Грудь сжало — будто тисками. В голове — набатом:

«Ты моя. Ты должна».

Я вскинула голову. Одной ладонью — упёрлась в его грудь. Другой — схватилась за горло. Начала урывками глотать воздух.

Он сразу понял.

Голос — стал командирским. Чётким. Без пафоса. Без жалости.

— Саша, смотри на меня. Это я. Слушай, что я говорю — и выполняй.

Он взял меня за плечи — не грубо, но твёрдо.

— Вдох. Глубокий. Через нос. Делай. — Один… два… три… четыре… — Выдох. Медленно. Через рот. — Давай. Выдох. Саша, выдох, выдыхай.

Я выдохнула. Он продолжал считать. Командовать. Быть якорем.

Постепенно — дыхание выровнялось. Но меня начало трясти — мелко, как лист на ветру.

— Сашенька… всё хорошо. Я рядом. Мы со всем справимся. Всё хорошо…

Я заплакала. Тихо. Бесшумно. Не от страха. А от осознания, которое накрыло волной.

Самый заботливый, добрый, терпеливый мужчина на земле называет меня «своей» — и это слово, которое должно дарить крылья, заставляет меня задыхаться — из-за другого. Из-за того, кто сломал.

— Прости… — прошептала я. — Я… я не хотела…

— Нечего прощать, — тихо сказал он, прижимая меня к себе. — Ты не виновата. Это я что-то не то сказал… — Я сейчас…

Он ушёл в ванную и вернулся с тёплым, влажным полотенцем. Аккуратно, протёр моё лицо — там, где высохли слёзы, оставив едва уловимую влагу и запах чистого хлопка.

Он сидел рядом, упёрся локтями в колени, опустил голову и положил ладони на затылок. Всё в нём — от сжатых плеч до напряжённых пальцев — говорило: он держится из последних сил. Но не смотрел на меня. Боялся. Знал: если поднимет глаза — я увижу тот же взгляд, что впервые появился у него тогда, в первый раз. Тот, в котором нет разума. Только ярость. Готовность крушить. Убивать. За меня.

— Вадим… — прошептала я. — Прости…

Он резко вдохнул — будто удар получил в грудь.

— Саш… какая моя фраза стала триггером? Это же была реакция на мои слова? — голос его сорвался, стал хриплым, почти мольбой. — Неужели я не могу назвать тебя любимой? Самую дорогую для меня женщину… Это так больно?

В этом вопросе — не обида. А боль.

— Вадим… прости… — Слёзы снова потекли по щекам — тихо, без всхлипов, но неудержимо.

Он медленно развел руки в стороны — и замер. Не прикоснулся. Не притянул. Просто раскрыл объятия. — Саш… иди ко мне, пожалуйста.

Я буквально упала в его объятия, вцепилась в его футболку, как в якорь, и прижала лицо к его груди.

— Прости… Прости, пожалуйста… Что я такая…

— Боже, Саша… — Он обхватил меня, крепко, но не давя, и начал гладить по спине — медленно, ритмично, как убаюкивают ребёнка. — Ты ни в чём не виновата. Всё хорошо. Всё будет хорошо.

Он целовал мне висок, шептал что-то тихое, успокаивающее. Я чувствовала, как его дыхание постепенно выравнивается — как он возвращает себе контроль ради меня.

Когда мы оба немного успокоились, он тихо повторил:

— Скажи… что я сказал? На что такая реакция?

Я приподняла голову. Посмотрела в его глаза — уже не яростные, а тревожные, полные боли.

— Не говори, пожалуйста…«моя».

Он замер. Потом провёл пальцем по моей щеке, аккуратно заправил прядь за ухо и спросил — мягко, почти шёпотом:

— А чья ты, Сашуль?

Я молча подняла руку — ту, где на безымянном пальце сияло его кольцо. — Твоя, — прошептала я. — Только твоя, Вадим. Только твоя.

Он закрыл глаза. Сжал челюсти. Голос вышел низкий, ледяной:

— Я его реально убью. Найду — и убью.

— Вадим, — я сжала его ладонь. — Он не стоит этого. Ты нужен мне. Ты нужен Дане. Ты нужен родителям. Пожалуйста… не говори глупостей.

Он долго молчал. Потом глубоко выдохнул — как будто выпускал из себя весь яд.

— Давай поспим тут? — прошептал он. — Я не уйду, не смогу тебя оставить. Даже если ты захочешь, чтобы ушёл.

Я повернулась к нему лицом. Наши дыхания смешались. Сердца — били в одном ритме.

— Я не хочу, чтобы ты ушёл. — Я хочу… остаться. — С тобой. — Навсегда.

Вадим сходил за подушками и принёс пушистое одеяло. Аккуратно устроил меня на диване, подложил подушку, укрыл до подбородка — будто боялся, что я растаю, если оставить без защиты. Сам опустился рядом, осторожно притянул к себе и обнял. — Всё будет хорошо, Сашуль, — прошептал он, прижавшись губами к моей макушке. — Я рядом. Всегда.