34. Любимые цветы

Я заснула быстро.

Не так, как обычно — с тревогой в груди, с напряжёнными плечами, с мыслью: «а вдруг что-то пойдёт не так?»

А по-настоящему.

Глубоко, без снов, без страхов, без привычного контроля.

Потому что прижата к груди самого лучшего мужчины на свете,

а сердце его бьётся так ровно, так тёпло, так… надёжно, что оно стало моим маяком.

В его объятиях я была просто Сашей.

Той, которую можно желать.

Той, которую можно любить — не несмотря ни на что, а именно такую.

Вадим крепко спал.

Дышал ровно, губы чуть приоткрыты, ресницы — длинные, чуть прилипшие от сна.

Один из его пальцев всё ещё лежал на моих волосах — будто даже во сне он не хотел меня отпускать.

Я приподнялась на локте, прислушалась.

Темнота в гостиной была густой, почти осязаемой, но глаза уже привыкли — и я видела: у входа двигается небольшой, знакомый силуэт.

— София? — прошептала я, едва слышно. — Ты куда?

Фигура замерла.

Потом обернулась.

— Саша, спи, — тихо сказала она. Была уже в куртке, с капюшоном на голове, будто собиралась в ночной поход. — Мне очень нужно… я быстренько.

— София, что случилось? — Я села, натягивая край одеяла на плечи, чувствуя, как по спине бежит холодок.

— Сколько времени? Ты куда собралась?

— Почти пять утра, — ответила она, заправляя выбившуюся прядь за ухо. И в этом движении — таком простом — я уловила трепет: не испуг, а волнение. Тонкое, сладкое, как первое свидание.

— Там Миша приехал. Мы просто поговорим. И я вернусь.

— Ты уверена, что всё будет хорошо? — спросила я, и голос предательски дрогнул.

Не от недоверия — от заботы. Я знала, как много он для неё значит. И как больно бывает, когда всё рушится

Она улыбнулась — не той дерзкой улыбкой, которой она щеголяла всегда, а робкой, почти девчачьей.

— Да. Мы почти помирились ночью. Просто… он не может ждать.

— И главное — не буди Вадима! — добавила она, понизив голос до шёпота. — А то он опять устроит тут разборки. Уже и так всё решили.

Я кивнула.

— Хорошо. Иди. Удачи.

Она кивнула в ответ — и тихонько, как тень, выскользнула за дверь.

Я даже не услышала, как щёлкнул замок.

Только лёгкий шорох ткани — и тишина вернулась.

Я аккуратно легла обратно.

Вадим мгновенно притянул меня к себе, обнял за талию и прижал к груди — крепко, будто во сне боялся, что я исчезну.

Я лежала, затаив дыхание, и прислушивалась к каждому звуку за окном, к каждому шороху на крыльце.

«Пусть всё будет хорошо. Пусть он не обидит её. Пусть они найдут путь друг к другу».

Прошёл примерно час.

За окном — всё ещё темнота.

А в коридоре — снова звуки.

Шуршание ткани.

Потом — приглушённое ворчание.

На этот раз проснулся и Вадим.

Сначала — тяжёлый вздох, потом глубокий вдох моих волос — он втянул запах, как будто определяя, кто рядом. Его ладонь скользнула по моей спине — не требуя, а проверяя. А потом — губы коснулись виска.

— Доброе утро, любимая, — прошептал он хрипловато, с сонной нежностью.

Но тут же — насторожился.

Приподнял голову.

Прислушался.

— Кто-то уже встал? — пробормотал он, прищурившись в темноту. — Ещё же рано… темно совсем…

— Вадим, поспи ещё, — прошептала я, пытаясь уложить его обратно. — Всё хорошо. Правда, ещё рано.

Но он уже не спал.

Глаза — открытые, бдительные, как у зверя.

Тело — напряжённое, готовое к защите.

А в коридоре — снова звук.

София что-то защепила.

Потом — тихий вздох.

Потом — ещё один.

— София? — позвал Вадим, резко садясь. — Что происходит?

— Вадя, спите, — донёсся её голос, мягкий, но упрямо-весёлый. — Ещё рано. Всё хорошо.

Не тут-то было.

Вадим мгновенно вскочил, включил свет — и замер.

Перед нами разворачивалась картина, достойная холста:

София стояла посреди коридора, обхватив огромную охапку розовых пионов — плотных, бархатистых, с тяжёлыми бутонами, будто только что сорванных в полночном саду.

Куртка висела на ней, как мешок: она пыталась стянуть её с плеч, но руки были заняты цветами — и получалось из рук вон плохо.

Под курткой — розовая плюшевая пижама с Мини Маус.

Глаза — горели, как два угля.

Щёки — пылали.

Губы — алые, набухшие, зацелованные.

Я не удержалась и мысленно прошептала:

«Вот и вернулся блеск в её взгляд…Помирились…»

— Софья? — Вадим стоял, скрестив руки на груди, брови — сошлись на переносице. — Что происходит? Это что за свиданья ни свет ни заря?

— Вадя, я уже взрослая, — парировала она, гордо подняв подбородок. — Если ты не забыл. Могу ходить на свиданья, когда хочу и с кем хочу. И отчитываться не обязана.

Она сделала паузу, потом — хитро улыбнулась:

— Кстати… я же не спрашиваю, почему вы тут спите? Хотя… понятно почему. Наверху бы всех перебудили, там слышимость хорошая — и она многозначительно посмотрела на диван.

Вадим сжал челюсти.

— Софья!

— Что, «Софья»? — она фыркнула. — Вы же тоже взрослые! Не понимаю, что ли, что вы тут делаете, если вам нужно место, чтобы уединиться? А его в этом доме нет.

— Мы просто заснули, — буркнул он.

— Да-да, конечно! — она закатила глаза. — А подушки и одеяло сами к вам из твоей комнаты на помощь прискакали? Как удобно…

Я почувствовала, как Вадим напрягся.

Он не злился на неё.

Он злился на себя — за то, что приходиться оправдываться перед младшей сестрой, будто он подросток.

Я тихо встала, подошла и аккуратно обняла его со спины.

Прижалась щекой к его спине, чувствуя, как под кожей напряжены мышцы.

— Вадим… не ругайся. Посмотри, какая она счастливая. — Что плохого в том, что они помирились?

И, не отводя взгляда от Софии, подмигнула ей.

София тут же улыбнулась — и в её глазах мелькнула благодарность.

Вадим немного расслабился.

Но упрямство не отпустило.

— Почему ночью? Не могли до утра дотерпеть?

— Не могли, — прошептала она, и в голосе — не вызов, а исповедь.

Она спрятала лицо в букете — будто боялась, что мы увидим, как она горит изнутри.

А запах пионов — тёплый, сладковатый, с горьковатой ноткой — начал заполнять гостиную.

— София, давай я тебе помогу? — спросила я. — С цветами или с курткой?

— Достать ведро? — вдруг спросил Вадим, и в его глазах — уже не злость, а забота. — Такой огромной вазы у родителей вроде нет.

Я вспомнила свой букет белых роз — как стояла с ним в коридоре, растерянная, не зная, куда его деть.

Как он сказал: «Понял. Куплю под них вазу. Моё упущение».

— Ты лучший братик, — улыбнулась София, и в её глазах — облегчение. — А то я уже думала — делить букет на несколько частей.

— В следующий раз пусть о таре тоже позаботится, — сказал Вадим и подмигнул мне.

София удивлённо вскинула брови.

— Чего это вы? Тоже были проблемы с тарой?

— Да, — усмехнулся он. — Тоже дурак. Как твой медведь. Букетище притащил — а куда ставить — не подумал.

— Он в тот же день вазу под него подарил, — добавила я, и голос зазвучал мягко. — Букет, кстати, ещё стоит. Я его на ночь на балкон выношу — поэтому держится.

— Вадя, а ты оказывается у нас романтик… — прошептала София, и в её голосе — тёплая насмешка, но без колючек.

Вадим молча пошёл на улицу. Вернулся с ведром — не пластиковым, а эмалированным.

Набрал воды, аккуратно поставил на пол у двери на террасу — чтобы не пролить, чтобы не испачкать, чтобы цветы стояли как в саду.

Мы вместе вставили пионы — тяжёлые, сочные, будто впитавшие в себя всю любовь этой ночи.

София стояла рядом, гладила бутоны кончиками пальцев, вдыхала аромат — и в её глазах — покой.

— Медведь твой тоже романтик, — тихо выдохнул Вадим. — Нашёл же твои любимые… ночью. Зимой.

— Я тоже удивилась, — прошептала она.

— Говорят, — сказала я, подойдя ближе, — что любящему мужчине море — по колено, а горы — по плечо.

София посмотрела на меня — и в её глазах — понимание.

Она не сказала: «спасибо».

Она просто обняла меня — крепко, по-сестрински.

— Люблю вас, — прошептала она. — И пойду спать. Не будите ради бога — я всю ночь не спала.

И, не дожидаясь ответа, юркнула вверх по лестнице.

Мы остались вдвоём — посреди гостиной, в луче утреннего света, что только-только начал просачиваться сквозь шторы, окрашивая пионы в золотисто-розовый оттенок.

Вадим обнял меня за талию, прижал к себе — и тихо сказал:

— Сашуль… а твои любимые цветы — какие?

Хочу, чтобы ты в следующий раз так же радовалась.

Я подняла на него глаза.

Сердце сжалось от нежности — такой простой, такой настоящей.

— Ты угадал с первого раза. Мне нравятся розы.

Пастельных тонов. Не яркие. Не кричащие.

— М-м-м… это хорошо, — он улыбнулся.

— Вадим… — тихо сказала я. — Скоро родители проснутся.

Может, разойдёмся по комнатам?

Он задумался.

— Ты хочешь ещё поспать?

— Наверное, уже не засну.

— Тогда… предлагаю — умываться и завтракать. Ты иди в ванную, а я пока отнесу вещи наверх.

— Я отлично жарю яичницу с сосисками и беконом. Устроит?

— Меня устроит всё, что ты приготовишь.

Я поднялась на цыпочки, аккуратно поцеловала его в щёку — и, счастливая, сбежала в ванную.

Сегодня мой мужчина готовит для меня завтрак… Вот такие вот дела.