Эпилог

Сто лет. Они пробежали как один миг. Сто лет, как я прилетела на эту жестокую планету. Летела умирать, ненавидя жителей Ганзалеона. Я всё ещё помню, как стояла голая на подиуме с ярким номером на спине К333. Я не забыла слёз, стекающих от жестокого насилия, терзающего в кровь моё тело. Я отпустила, простила, поверила. Мои мужья звери, но они мои звери, пушистые, нежные, милые. Они научились отдавать себя полностью, забирая с торицей себе. Мы не говорили о чёрных временах, не вспоминали, но помнили.

Сто лет. Я остановилась на двадцати четырёх. Ещё пятьсот лет мне будет двадцать четыре, а потом двадцать пять. Сто восемь детей, из которых только три сына, триста сорок шесть внуков. Я помню все имена без табличек и очень люблю свою семью.

Вероника всё ещё пытается меня догнать. Шестьдесят две дочери, похожие на своих отцов. Не старайся сестрёнка. Я снова беременная. Меня не догнать даже внуками.

Мы все живём в поселении Дариоллэйн, сравнившемся по территории с половиной города. Пару веков и Дариоллэйн станет столицей Ганзалеона. Но это всё в будущем.

Ганзалеон решил проблему с рождением девочек. Их ещё мало, но с каждым годом становится больше. Когда мы приняли решение открывать школу для девочек, парламент поддержал единогласно и выделил приличное содержание. Это было восемьдесят шесть лет назад. Теперь школы есть в каждом селении и в каждом городе. Вероника преподаёт, рожает и снова преподаёт. Это смысл её жизни, не считая идею меня обогнать.

Отношения с Землёй оставались сложными лет пятьдесят. После разрыва отношений, власть Земли потеряла рычаги давления на население, а после просочившейся информации про негативное действие вакцины, слетела под давлением народного бунта. На протяжении пятнадцати лет планету изматывали войны, сокращая население и ввергая в пучину нищеты. На пределе истребления, человечество вспомнило про мозги. Образовалась новая система правления, новые законы, новый образ жизни. Мы постепенно начали сближаться с бывшей дружественной планетой, прощупывая, обдумывая, взвешивая. Торговые отношения восстановились, а поток рабочей силы привёл нужные нам кадры.

На Ганзалеоне тоже произошли значительные изменения в законе. Раньше семья состояла только из троих братьев и их сакиа. Одиночки вынуждены были уходить в храм, в военные подразделения, или приносить себя в жертву. Когда Вероника узнала сей исторический казус, она была возмущена, вплоть до отлучения мужей от тела, пока они не исправят несправедливость. Продержались Гартал два дня, взяв штурмом спальню жены и пообещав выбить изменение закона. Ночь, наверное, была хороша, так как после неё Вероника забеременела двойней, а Замир поднял вопрос в парламенте. Через шесть лет «военных действий», мужчинам разрешили образовывать неродственные тройнички для поиска сакиа. На этой радостной новости моя рыжая Таларри выкинула такой фортель, от которого гремели и парламент, и храмы, и народ. Но об этом позже. Сейчас же мужчины, лишившиеся шанса любить и быть любимыми, обрели новую жизнь, создав клубы одиноких сердец, где знакомились, притирались, подбирали будущих партнёров в поиске счастья. Оказалось, их очень много. Кому-то не родили брата, кто-то потерял его при жизни. Даже два брата не ровнялись перед законом семьёй, лишаясь полноценного существования.

Сегодня я вынуждена присутствовать на открытии нового храма. Меня решили официально причислить к лику святых, выстроив белый храм, поклоняющийся Дариолле, подарившей надежду. Внутри много света, проникающего через резные окна, две благословенные чаши с огнём и водой, скульптура меня с ребёнком, сосущим грудь, и церемониальная плита слишком белого, режущего глаза, цвета. Меня просят занять место на этой плите, а я думаю только о том, что мужья снова узнают раньше времени о моей беременности.

Но выхода нет. Я встаю на колени в центр камня, прикасаюсь к холодной поверхности руками, и она начинает нагреваться, просачиваясь теплом в моё тело, разгоняя кровь, отражая удары сердец. Ярко-синее свечение с проблесками фиолетового и зелёного ослепляют пришедших в храм. Все уже услышали перезвон трёх сердец в животе, все уже поняли, что это долгожданные мальчики. Благословение получено, и моё, и детей. Шаад срывается с места, хватает меня на руки и несёт в аэромобиль. За ним шаг в шаг уверенно вышагивают Старас с Даяном, ворча на моё молчание, а я улыбаюсь от счастья и предвкушения.

Шаад укладывает меня на кровать, срывает платье и наклоняется к животу.

– Ты плохая девочка, малыш, – рычит, покрывая живот поцелуями. – Опять скрываешь от мужей детишек.

– Когда родишь, придётся тебя отшлёпать, любимая, – присоединяется с поцелуями раздевшийся Даян.

– А сейчас придётся тебя в наказание любить всю ночь, милая, – Стар снимает последнюю одежду и похотливо пробегается глазами по телу. – Кричи, родная. Кричи громче.

Я кричу. От языков и пальцев, мучающих всю меня, от зубов, покусывающих соски и клитор, от твёрдых стволов, поблёскивающих в моей смазке, входящих как тараны со всех сторон, возносящих меня на высоты оргазма и сбрасывающих вниз мощнейшими взрывами. Под утро голосовые связки сорваны, а тело всё также содрогается от волн оргазма. Сил нет, но мужья продолжают наказывать, лаская, целуя, кусая, зализывая. Я потерялась в своих ощущениях, потерялась в количестве подходов. Я счастлива быть наказанной. Счастлива быть любимой всю ночь. Любимой всю жизнь.

– Я люблю вас… Люблю больше жизни…