Красное платье и белый фарфор

…Но контроля и не хотелось. Желалось именно этого — полной потери себя, головокружительного падения. Хотелось отдаться ему так же безраздельно, как он отдавался мне. Сместившись, позволила губам повторить путь его губ. Целовала плечо, чувствуя под ними напряжение дельтовидных мышц. Провела языком по его соску, подражая ему, и он резко вдохнул, его пальцы впились в волосы — не больно, но властно. Опускалась ниже, целуя живот, ощущая, как мышцы пресса напрягаются под губами. Его кожа пахла кожей, потом, дымом от костра и чем-то неуловимо мужским, опьяняющим. Вдыхала этот аромат, жаждая запомнить, чтобы он стал новым наркотиком.

Он перевернул на бок, и мы лежали, глядя друг другу в глаза, пока тела сплетались в немом танце. Его рука скользнула между ног, и прикосновение, наконец достигшее самого сокровенного, сохраняло ту же неторопливую внимательность. Он не вторгался, пальцы скользили по нежной, налитой кровью коже, изучая складки, находя те места, от которых сознание уплывало, а тело выгибалось в немой мольбе. Слышала собственные прерывистые вздохи, тихие стоны, которые невозможно было сдержать. Видела, как его глаза темнели, наполняясь такой голодной страстью, что становилось одновременно страшно и блаженно.

— Ну и хрень, Ксюша, с каких пор ты начала читать современные любовные романы, да еще и, судя по всему, фентези какое-то? Ужас.

Голос прозвучал прямо у уха — сухой, раздражённый, словно скрип ржавой двери. От неожиданности дёрнулась, и телефон едва не выскользнул из ослабевших пальцев. Сердце, замиравшее было в такт дешёвому пафосу, бешено заколотилось где-то в районе горла.

Васька восседал на спинке дивана, свесив лапы, и взирал на меня с выражением глубокого, почти профессионального презрения. Изумрудные глаза сузились до щёлочек. Слишком быстро пришёл в себя — не прошло и полдня, а он уже бодр и язвителен. А я всё ещё металась где-то между половой тряпкой и холодцом, хотя он и поделился энергией.

— У них там все принцы с взглядом «цвета ночной грозы», — продолжил кот, нарочито растягивая слова, — и мускулистой грудью, на которую они, видимо, вешают свои ордена за завоевание наивных читательниц. И все они почему-то пахнут «дымом от костра». Пожар в лесу, что ли, у них постоянный? Или они просто немытые?

Пальцы сами потянулись к кнопке на боковой грани, и экран погрузился во тьму, унося с собой многообещающее название «Он точно всего лишь принц?». В тишине квартиры повисло лишь смущённое дыхание. Щёки пылали.

— Просто хотела отвлечься от… ночи… — пробормотала, засовывая раскалённый телефон в карман джинсов. Аккумулятор был горячим, словно впитал весь мой позор. — Ой, всё, ты ничего не понимаешь. Это как мытьё полов — мозг отключается, только быстрее и иногда даже интересно.

С дивана донесся короткий, уничижительный звук — нечто среднее между фырканьем и плевком.

— Мытьё полов хотя бы даёт осязаемый результат. А это… — мотнул мордой в сторону кармана, — это интеллектуальный мастурбационный акт с отрицательным КПД. Не отвлекаешься, а просто меняешь один вид кошмара на другой. Более примитивно, согласен, но оттого не менее вредно для остатков и без того пострадавшего рассудка.

Пришлось подняться. Ноги снова оказались ватными — знакомое ощущение после той ночи, будто кто-то выкрутил все предохранители в коленях. Но сегодня к привычной слабости примешивалось новое, едкое чувство стыда. Да, вывернули наизнанку, использовали самые потаённые фантазии как дубину. Но признаваться в этом коту… Чёрт.

Не глядя на Ваську, побрела в ванную. Приглушённый свет энергосберегающей лампочки выхватил из полумрака знакомое отражение. Замерла на пороге, в очередной раз за день вглядываясь не в себя — в последствия.

На полке у зеркала лежал весь арсенал. Тональный крем, корректор, пудра, румяна — обычный набор любой женщины, желающей выглядеть лучше. Но сегодня это был не просто набор косметики. Пришло время для ритуала.

Взяла спонж, нанесла тональный крем. Густая, плотная текстура ложилась на кожу, словно штукатурка на треснувшую стену — слой за слоем, замазывая синеву, выравнивая цвет, создавая иллюзию целостности. Пудра служила маскировочной сеткой, скрывающей жирный блеск и следы ночного кошмара. Румяна стали жалкой попыткой вернуть украденный жизненный румянец, поддельным знаком здоровья.

Последним штрихом оказалась помада — выбрала самую яркую, почти агрессивно-алую. Провела по губам чёткую, уверенную линию. Это была не попытка стать соблазнительной, а проведение запрещающей границы. «Дальше — не лезь». «Я ещё здесь». «Я не жертва».

Повернулась, давая себе окончательный осмотр. В дверном проёме, как и следовало ожидать, восседал Васька. Наблюдал за всей церемонией с привычным скепсисом, но теперь в позе угадывалось не только критическое отношение, но и… вынужденное признание. Мол, хоть так, чем никак.

— Ну что, — прозвучало чуть твёрже, чем ожидалось. — Говорят, шоппинг — лучшее лекарство!

Произнесла это с той наигранной, дурацкой бодростью, которую обычно используют, сообщая о походе к стоматологу. Но внутри что-то дрогнуло — крошечный, слабый импульс решимости.

— Я в «Апельсин»!

Васька тяжело вздохнул, отчего рыжие бока взметнулись волной. Нос презрительно сморщился, однако изумрудные глаза, казалось, на мгновение смягчились.

— Ладно, — буркнул он, разворачиваясь и удаляясь вглубь комнаты с хвостом, развевающимся словно знамя. — Только, ради всех кошачьих богов, купи что-нибудь адекватное. А не очередную чёрную фигню, в которой будешь выглядеть гробовщиком на выходном. И не забудь про корм. Вкусный. Дорогой. За мои страдания и моральную поддержку.

В удаляющейся в полумрак прихожей спине прочиталось молчаливое одобрение. Лучше уж идиотский потребительский гедонизм, чем паралич в застывших простынях с попыткой не видеть за закрытыми веками искажённое улыбкой лицо Аристарха. Или то, что притворялось им.

Взяла сумку и ключи. Деньги от заказов «Полуночника» остались лежать на тумбочке — сегодня предстояло тратить собственные, остатки прошлой человеческой жизни. На новый доспех. Хлипкий, картонный, возможно. Но всё же лучше, чем ничего. Намного лучше.

Прошмыгнула сквозь подъезд, и вот дверца «Логана» захлопнулась с привычным утробным звуком, всегда напоминавшим о бренности бытия и качестве отечественного автопрома. Ключ в замке зажигания повернулся, и старый добрый двигатель после нескольких неуверенных прокручиваний ожил сиплым кашлем — словно протестовал против необходимости куда-то ехать средь бела дня, как какая-то законопослушная гражданка.

Тронулась с места, и город поплыл за стеклом. Обычный, спокойный, до тошноты нормальный Зареченск. Солнце заливает улицы тёплым, почти летним светом, играющим в стёклах безвкусных хрущёвок и слепящим глаза. Где-то на деревьях, уцелевших после последнего благоустройства, ещё держатся жёлтые листья, кажущиеся неестественно яркими, бутафорскими. Люди спешат по своим делам: женщина с авоськой, полной овощей; парень в наушниках, ритмично покачивающий головой; двое подростков, оживлённо обсуждающих что-то у подъезда. Жизнь — самая что ни на есть обычная, человеческая жизнь.

И они не знают.

Не ведают, что прошлой ночью в школе №2 демон кошмаров должна была отдать долг кому-то пострашнее, а в итоге отдала я. Не подозревают, что их сны, самые светлые и тёплые воспоминания, могут быть товаром, валютой, которую принимают в оплату за продление чьего-то уродливого бессмертия. Не догадываются, что вон тот прохожий, выгуливающий милого спаниеля, возможно, в полнолуние превращается в нечто мохнатое, лохматое и крайне недовольное системой оплаты труда и графиком отчётности в ОАО «Полуночник».

Мир чётко, бесповоротно разделился на два слоя. Вот он — верхний, серый, унылый, но такой безопасный дневной, с ценами на гречку, пробками, скукой и предсказуемостью. А под ним, словно подгнивший пол, шевелится, дышит и живёт своей извращённой жизнью тот, ночной — где пахнет озоном после магических разрядов, серой, страхом и сладковатой гнилью увядших грёз. И приходится существовать в обоих, как самому настоящему заложнику. Мост между мирами на колёсах, с изношенными амортизаторами и вечным запахом болотных кореньев в салоне.

Остановившись на светофоре, принялась вглядываться в лица водителей соседних машин. Вот в старенькой иномарке — мужчина лет пятидесяти с лицом, обветренным жизнью и, вероятно, начальством. Обычный. А вот в дорогом внедорожнике — дама с идеальной укладкой и тёмными очками. Тоже вроде обычная. Но кто знает? Может, он — тролль, умело скрывающий свою истинную сущность под личиной менеджера среднего звена? А она — тысячелетняя ведьма, развлекающая себя игрой в светскую львицу?

Приоткрыла окно. В салон ворвался тёплый воздух, пахнущий асфальтом, выхлопными газами и далёкими ароматами ушедшего лета. Воздух казался таким реальным, таким осязаемым — и таким обманчивым. Этот запах нормальности был иллюзией, тонкой плёнкой, наброшенной на истинную, пугающую суть города. Словно сладкий яд, пытающийся усыпить бдительность, заставить забыть о том, что прячется в тени, едва солнце скроется за горизонтом.

Светофор переключился на зелёный. Машина сзади нетерпеливо бибикнула. Дёрнулась с места слишком резко, и «Логан» взвыл, запротестовав против такого обращения. Продолжала путь, цепляясь взглядом за витрины магазинов, рекламные баннеры, лица прохожих. Ловила обрывки разговоров, доносившиеся через открытое окно:

— …а он говорит, ну ты поняла, цены же сейчас везде…— …в сериале этом вчера такой поворот был, я чуть не плакала…— …к завтра похолодание обещали, куртку надо доставать…

Цены. Сериалы. Погода. Ни единого намёка на магию, древние артефакты, вампиров с их донорской кровью в пластиковых стаканчиках или монстров, пожирающих сны. Эта обыденность действовала двояко: с одной стороны, успокаивала — мир всё ещё на месте, не рухнул окончательно в хаос магии и ужаса; с другой — безумно раздражала. Чувствовала себя инопланетянкой, случайно высадившейся в чужом, слишком примитивном мире, где все помешаны на сиюминутных, ничтожных проблемах, совершенно не подозревая, какая хрупкая грань отделяет от настоящего кошмара.

Тёплый воздух, ласкающий лицо, казался откровенным предательством — таким нежным, таким беззаботным. Тогда как внутри всё оказалось выжжено дотла, опустошено и засыпано пеплом. Машина велась на автопилоте: повороты, перестроения — всё происходило само собой, пока сознание оставалось там, в кабинете завуча, где было дано роковое согласие. Где собственная наивность превратила самые сокровенные чувства в изощрённое орудие пытки.

Снова остановившись на перекрёстке, увидела в отражении бокового зеркала собственную бледную, напряжённую физиономию. Глаза, искусно подведённые «новым доспехом», смотрели с выражением, где усталость смешивалась с полным отчуждением. Была призраком в этом солнечном мире — всего лишь тенью, отброшенной вчерашним кошмарным действом.

И всё же, по мере приближения к огромному стеклянно-бетонному моллу «Апельсин», внутри начало шевелиться нечто, отдалённо напоминающее надежду. Или хотя бы простое любопытство. Возможно, этот примитивный потребительский ритуал — «иди купи себе какую-нибудь яркую безделушку» — действительно становился тем самым якорем, что не даёт окончательно уплыть в тёмные воды безумия? Пусть даже бегством — но бегством к жизни. К той самой простой, глупой, но невероятно желанной нормальной жизни.

Свернула на парковку, отыскала свободное место и заглушила двигатель. Наступившая внезапно тишина оглушила. Солнце по-прежнему припекало крышу машины, а где-то неподалёку беззаботно смеялись дети.

Сидела в металлической скорлупе на границе двух миров, пытаясь заставить себя открыть дверь и шагнуть в этот храм сиюминутных радостей. Задача оказалась почти столь же сложной, как шагнуть в пасть к демону — по крайней мере, те были честны в своих намерениях. Тогда как этот яркий, солнечный, обыденный мир… он лишь притворялся безопасным.

«Апельсин» встретил оглушительной какофонией бытия. Громкая, бессмысленная музыка, доносящаяся отовсюду, визг детей, гул голосов, назойливый шёпот рекламных объявлений. Воздух стоял густой и сложный — парфюмерная взвесь из тысяч пробников, смешанная с запахом жареного теста из фуд-корта и лёгким оттенком человеческого пота. Застыв у входа, чувствовала, как этот шумовой вихрь пытается сорвать свеженанесённый «доспех», обнажив дряблую, испуганную натуру.

Ноги сами понесли в сторону отдела косметики — инстинктивно, словно животное, тянущееся к соли. Стеллажи, уставленные банками, склянками, блестящими тюбиками, напоминали алтари в храме иллюзий. Бродила между ними, скользя пальцами по прохладному пластику упаковок. Взгляд выхватывал самые ядовитые, самые «кричащие» оттенки помад — кислотно-розовые, кроваво-красные, почти чёрные с фиолетовым отливом. Подсознательно искала цвет — тот самый, что был украден прошлой ночью, выкачан вместе с энергией и ощущением безопасности. Хотелось вернуть его силой, нарисовать на губах дерзкое заявление о том, что ещё жива, чёрт побери.

Взяла с полки тестер парфюма с многообещающим названием «Экстаз» и брызнула на запястье. Поднесла к носу — цветочная сладость, капля ванили, что-то древесное… Плоско. Безжизненно, словно картонка, пропитанная дешёвым ароматизатором. После удушающего сложного коктейля из крови, мёда и увядших цветов, что витал вокруг Лю Цзы, эти духи казались детской присыпкой. Не могли перебить, не могли перекрыть тот запах, что въелся в самую подкорку, став частью нового обонятельного ландшафта.

Уже тянулась к флакону с чем-то более терпким, когда ощутила на себе тяжёлый, пристальный взгляд. Обычно в таких местах смотрят продавцы-консультанты с голодными глазами, но этот взгляд оказался иным — старым. Очень старым.

Медленно обернулась.

— Ксения, милая! Какая встреча!

Голос звучал сладко, но с липкой, неискренней радостью. Передо мной стояла Аделаида Людвиговна — не та ослепительная, пышногрудая версия с бала нечисти, успевшая напиться донорской крови, а оригинальная дряхлая старуха из особняка на Садовой. Была одета в строгий старомодный костюм тёмно-синего цвета с белоснежной блузкой, выглядывавшей из-под высокого воротника. На плече висела сумочка с костяной ручкой, смотревшаяся в этом царстве глянца и неона таким же анахронизмом, как каменный топор. Кожа, напоминающая старый фарфор с паутиной трещин, была натянута на острых скулах. А глаза… те самые маленькие, чёрные, словно изюминки, пылали знакомым ненасытным голодом, который не мог скрыть даже самый консервативный костюм.

— Но на вас лица нет, дорогуша, — продолжила она, прищурившись. Взгляд скользнул по лицу с хищной дотошностью. — Прямо тень от вас осталась. Неужели вляпались в какую-то… историю?

Что-то внутри дрогнуло. Словно плотина, так тщательно выстраиваемая весь день из макияжа, наигранной бодрости и попыток думать о шопинге, дала трещину. Может, сказалось осознание, что передо мной стоит нечеловеческое существо, по умолчанию понимающее природу «историй», в которые можно «вляпаться» в нашем общем тёмном мире. А может, просто накопившаяся усталость. Но в горле встал ком, а глаза предательски наполнились влагой.

Отступила на шаг назад, неуклюже опершись спиной о стойку с парфюмерией. Флаконы зазвенели, словно предупреждая о моей неловкости.

— Я… — голос прозвучал хрипло и сдавленно. — Доставка была… Игрушки. Маре.

Аделаида Людвиговна не проронила ни звука. Просто стояла, положив высохшие, почти скелетированные пальцы на костяную ручку сумочки, и слушала. Её взгляд был лишён насмешки — лишь холодный, аналитический интерес, словно изучала редкий и не совсем приятный экземпляр насекомого под лупой.

И тут меня понесло. Слова полились сами собой — бессвязные, обрывочные, вырывающиеся наружу вместе с болью и унижением, которые тщетно пыталась похоронить в себе.

— Камень… Камень Смотрящего приказал помочь. Не могла просто уйти… А там была Лю Цзы… И Мара должна была ей… долг… грёзы детей… А я… предложила вместо неё… своим сном заплатить…

Говорила, сбивалась, начинала снова, чувствуя, как жар стыда и отчаяния разливается по щекам. Рассказала всё — о том, как Лю Цзы вошла в сон, нашла самое больное и сокровенное, использовала это.

— …и она вошла в него, — голос окончательно сорвался, превратившись в шёпот. Смотрела куда-то мимо Аделаиды, в яркую бездушную витрину, но видела совсем другое. — В мой сон. Использовала… его. Его образ. Улыбку. Сделала всё это… грязным. Больным. И теперь… теперь при попытке вспомнить его лицо видится её ухмылка. Отравила самые… самые чистые воспоминания. То, что принадлежало только мне. Украла и надругалась над ними.

Замолчала, тяжело дыша. В ушах стоял оглушительный звон. Только что вывернула перед древней упырицей свою свежую, кровоточащую рану. Глупость? Возможно. Но это оказался тот самый крик души, что больше не мог оставаться внутри. Обращённый не столько к ней, сколько ко всему миру, ночному Зареченску, самому себе — смотрите, во что превратили? Смотрите, что сделали?

Аделаида Людвиговна несколько секунд хранила молчание. Её маска оставалась неподвижной. Затем медленно, с лёгким цоканьем языка, покачала головой. В чёрных глазах-изюминках мелькнуло нечто — не сочувствие, а скорее понимание. Признание некоего универсального, печального закона.

— Ах, — наконец произнесла она, и голос потерял слащавые нотки, став ровным и сухим, словно пыль в склепе. — Значит, виновата Лю Цзы… Питаться чужими грёзами — это так… вульгарно.

Слово было произнесено с леденящим презрением, от которого по спине пробежали мурашки. В тоне не звучало ни капли сочувствия к страданиям — лишь глубокая, аристократическая брезгливость к методам оппонента.

— Настоящий аристократ, — продолжила Аделаида, поправляя несуществующую прядь волос, — предпочитает более утончённые яства. Энергия страха, выдержанная в подвалах столетиями… Отчаяние, замешанное на потере… осознание тщетности бытия, выпаренное из долгой, безнадёжной жизни… Вот это — изысканно. А это… — мотнула головой в мою сторону, словно демонстрируя наглядное пособие, — дешёвый фаст-фуд для духовного сброда. Такой же безвкусный, как эти… — взгляд скользнул по полкам с яркими палетками теней, — кричащие цвета.

Внутренне нельзя было не согласиться, однако тут же вспомнился бал. Та самая Аделаида, с жадным, отчаянным надрывом осушавшая стаканчики с донорской кровью, словно последнюю влагу в пустыне. Уж кто-кто, а она точно не отличалась разборчивостью, когда дело касалось утоления голода. Мысль пронеслась обжигающей волной иронии, однако высказать её, разумеется, не посмела. Стоя перед древним существом, чувствовала себя букашкой, которую пока ещё терпят.

И тут произошло нечто совершенно неожиданное. Аделаида Людвиговна сделала резкий, уверенный шаг вперёд и с неожиданной стальной силой вцепилась тонкими, но цепкими пальцами в локоть. Прикосновение оказалось прохладным, почти холодным, отчего по коже побежали мурашки.

— Но хватит о грустном, — отрезала она, и в голосе вновь зазвучали повелительные нотки. — Вижу, вам необходимо развеяться. Не откажите старушке в удовольствии составить компанию.

Застыла в ступоре, не в силах ни вырваться, ни произнести что-либо внятное. Сознание отчаянно пыталось переварить ситуацию: минуту назад выворачивала душу перед упырицей, а теперь та предлагает совместный шопинг? Какая-то сюрреалистичная, извращённая терапия.

— Шопинг — действительно лучшее лекарство от дурных снов, — продолжала она уже мягче, но с прежней неумолимой настойчивостью, поворачивая от парфюмерной стойки и направляя вглубь торгового зала. — И от дурного вкуса тоже. Пойдёмте, детка, покажу, как нужно тратить деньги с пользой для души. И для защиты ауры, разумеется.

И повела. Пришлось идти рядом, словно заводная игрушка, почти не чувствуя ног. Сопротивление, воля, и без того ослабленные пережитым кошмаром, растворились в этой уверенной, почти материнской… или, скорее, хищнической хватке. Было одновременно странно и пугающе.

Но сквозь весь шок и недоверие пробивалось другое, неожиданное чувство — облегчение. Чёрт возьми, самое настоящее облегчение. Кто-то — пусть древний, опасный и явно преследующий собственные цели — взял ситуацию под контроль. Кто-то сильный. Теперь не приходилось принимать решения, не нужно было пытаться собрать себя по кусочкам. Оставалось просто идти и позволить этому причудливому гиду вести по яркому, бездушному лабиринту «Апельсина».

Украдкой взглянула на её профиль: тонкая кожа, почти безгубый рот, седые волосы, собранные в тугой пучок. И одновременно — идеально прямая спина, властный поворот головы, нестерпимо живой и голодный взгляд. Это сочетание дряхлости и несокрушимой силы сбивало с толку. Напоминала древний потрескавшийся саркофаг, из которого сочилась невыносимо мощная тёмная энергия.

И пришлось позволить себя вести. Потому что в глубине души, под всеми слоями страха и недоверия, понимала: этот странный опасный альянс, возникший у парфюмерной стойки, — не капитуляция. Всего лишь первая робкая попытка контратаки. Пусть и с помощью весьма сомнительного союзника.

Состояние можно было описать как «ошеломлённая покорность». Шла рядом с Аделаидой Людвиговной по сияющим гулким коридорам «Апельсина», наблюдая, как мир медленно, но верно меняет очертания. Вернее, не мир, а собственное восприятие. То, что минуту назад было просто торговым центром, теперь превращалось в гигантскую витрину, за которой скрывались тысячи историй, энергий и потенциальных опасностей.

Аделаида, не выпуская локтя, вела себя как полновластная хозяйка этого, с позволения сказать, «храма». Её острый безжалостный взгляд выхватывал малейшие детали, а комментарии сыпались словно из рога изобилия, наполненного ядовитым цинизмом и древней мудростью.

Зашли в первый попавшийся бутик одежды, где воздух пах дорогим парфюмом продавщиц и новым текстилем. Аделаида направилась к стойке с блузками и, не удостоив взглядом ценники, взяла одну из якобы шёлковых. Зажала ткань между большим и указательным пальцами, потеребила — и с выражением лица, будто понюхала протухшую рыбу, бросила обратно.

— Этот шёлк? — фыркнула так громко, что продавщица у кассы подняла на нас удивлённый взгляд. — Фу, синтетика. Дешёвая подделка. Настоящий шёлк, вытканный призрачными шелкопрядами из Лисьих Гор, звенит, как колокольчик, при прикосновении. А этот… — снова ткнула пальцем в несчастную блузку, — молчит. Как мертвец, высушенный за трапезой добрый молодец, хи-хи.

Последнее произнесла с горловым сухим хихиканьем, от которого по спине побежали мурашки. А в голове уже рисовались образы этих «призрачных шелкопрядов», и становилось ясно, что познания в текстильной промышленности оказались до смешного ограниченными и приземлёнными.

Провела дальше, к стойке с аксессуарами. Внимание привлекли перчатки из мягкой коричневой замши — взяла их, погладила, словно проверяя температуру живого существа, и кивнула.

— Вот это уже лучше. Качество посредственное, но намерение верное. — Повернулась и протянула перчатки. — Примерьте. Нужна осенняя защита, детка. И не только магическая.

Надела почти на автомате. Перчатки сидели идеально, мягко облегая пальцы, оказались тёплыми и удивительно… уютными.

— Правильный вид — это тоже доспехи, — продолжила Аделаида, изучая пронзительным взглядом. — Собранный внешний вид, намёк на стиль и уверенность посылают миру определённый сигнал. Вы перестаёте выглядеть жертвой. А значит, привлекаете меньше… внимания. Особенно того, что питается страхом и неуверенностью. Всякие синеволосые выскочки обожают лёгкую добычу.

Не стала ждать ответа, подозвала продавщицу и, не глядя на чек, расплатилась наличными из старой, но явно дорогой кожаной сумочки. Попытка возразить была остановлена одним взглядом. Это не являлось жестом доброй воли — скорее инвестицией. Вот только готова ли была выплачивать дивиденды?

Следующей остановкой стал ювелирный магазин. Блеск золота и холодное сияние бриллиантов под софитами всегда действовали гипнотизирующе, однако теперь, под руководством Аделаиды, это место стало напоминать арсенал или, на худой конец, аптеку с весьма специфическими медикаментами.

Остановились у витрины с камнями. Аделаида указала на серьги с аметистами.

— Видите? Фиолетовый — цвет интуиции. Неплохо отводит мелкие сглазы, зависть коллег по офису, сглаживает бытовые конфликты. Но для чего-то серьёзного — бесполезная безделушка. Пыль в глаза для тех, кто играет в духовность.

Взгляд скользнул по прилавку, остановившись на кулоне с крупным тёмно-красным гранатом. Попросила консультанта достать украшение. Когда камень оказался в руках, на мгновение закрыла глаза, словно прислушиваясь.

— А вот это уже интереснее, — прошептала, протягивая кулон. — Держите. Чувствуете?

Взяла его. Камень оказался не холодным, как ожидалось, а… тёплым. Словно только что сняли с чьего-то тела. От него исходила лёгкая, почти незаметная вибрация.

— Он тёплый, — неуверенно констатировала.

— В нём ещё есть жизнь, — поправила Аделаида. — Вынули из породы не по правилам. С кровью. Без должных ритуалов, без благодарности земле. Такие камни помнят боль — земли, того, кто их добывал. Впитывают её, как губка. И могут передать обидчику. Или владельцу, если окажется слишком слаб, чтобы усмирить. — Внимательно посмотрела. — Пока рано с таким. Но знать полезно.

Почти швырнула кулон обратно на бархатную подушечку. Восприятие окружающего мира снова перевернулось. Теперь каждый предмет, каждая вещь становилась не просто объектом, а носителем энергии, истории, потенциала. Этот блестящий бездушный молл оказался гигантским складом магических артефактов, пусть большинство из них были низкого качества или, как тот гранат, с опасным «послевкусием».

Смотрела на стеллажи с одеждой, витрины с украшениями — и постепенно открывалась их глубинная, скрытая от обывателей суть. Это был не просто потребительский рай, а настоящее поле битвы, где правильный выбор «доспехов» мог спасти если не жизнь, то хотя бы остатки душевного спокойствия. Новая опасная спутница оказалась куда более проницательным гидом, чем можно было предположить. Учила не просто одеваться, а выживать. И её уроки оказывались увлекательнее любого романа про мускулистых принцев.

После ювелирного и ещё пары бутиков, где Аделаида с одинаковым презрением отвергала «китайский ширпотреб» и одобрительно кивала в сторону качественных, пусть и не самых модных вещей, внезапно объявила:

— Кажется, пора подкрепиться. Мой энергетический уровень требует… пополнения. И вам, детка, не помешает. Всё ещё выглядите как призрак, которому случайно выдали тело и вы теперь срочно пытаетесь с ним совладать.

Повела в кофейню, затерявшуюся среди бутиков. Место оказалось стильным — бетонные стены, медные трубы, бархатные диванчики. Густой соблазнительный аромат свежемолотых зёрен витал в воздухе. Уселись у столика в углу, и Аделаида, не удостоив взглядом меню, заказала два эспрессо.

Когда прибыли крошечные чашки, с отвращением посмотрела на чёрную маслянистую жидкость, затем с решительным видом положила один, второй, третий кусок сахара и принялась энергично размешивать.

— Гадость невыносимая, — проворчала, — но приходится терпеть. Кофеин — дешёвый энергетик для уставшей ауры. Быстро, эффективно, но с ужасным послевкусием.

Я молча отхлебнула свой эспрессо без добавок. Напиток оказался горьким и крепким — точь-в-точь как внутреннее состояние.

Аделаида сделала глоток сладкого кофе и поморщилась, будто глотая микстуру.

— Вся эта «новая нечисть» вроде Лю Цзы… — голос приобрёл язвительные металлические нотки. — Строят из себя бизнес-леди, осваивают маркетинг, создают «бренды», а в душе остаются дикарками с папуасскими замашками. Пожирать сны… — фыркнула, и в чёрных глазах вспыхнули злые искорки. — Всё равно что есть сырое мясо, когда рядом шеф-повар, способный приготовить изысканный стейк. Безвкусица! Отсутствие ума и фантазии! Настоящее искусство — не сожрать, а преобразить. Взять тот же страх… можно выдержать в дубовых бочках столетиями, пока не превратится в нектар утончённого отчаяния. А она… просто жрёт. Как свинья.

Слушала заворожённо. В словах не звучало морального осуждения — лишь эстетическое презрение гурмана к обжоре. Пугающе, но невероятно откровенно. Не пыталась казаться доброй или справедливой — оставалась собой. В этой чудовищной искренности сквозила извращённая честность.

— И это ещё не всё… — старая упыриха заговорщицки приблизилась, почти зашептав, словно обычная бабка с почты, делящаяся свежими сплетнями. — Лю Цзы не только свинота, но и как тупая необученная псина — будет жрать, пока не станет дурно, пока кишки не скрутит от жадности. Хих.

Допили кофе, и Аделаида, словно получив заряд бодрости, снова повела по магазинам. Её энергия казалась неиссякаемой. В одном из дорогих бутиков внимание привлекло платье — длинное, облегающее, из плотного красного трикотажа. Цвет оказался не кричащим, а глубоким, словно спелая вишня.

— Примеряйте, — прозвучало как приказ, не оставляющий пространства для возражений.

Послушно взяла платье и направилась в примерочную. Ткань оказалась на удивление тяжёлой. При надевании мягко, но уверенно обтянуло фигуру, подчёркивая линии, которые давно перестала замечать в себе. Платье выглядело красивым. Сильным. Однако спина застёгивалась на крошечные капризные пуговицы, до которых невозможно было дотянуться.

В этот момент занавеска примерочной отодвинулась, и внутрь бесцеремонно вошла Аделаида.

— Ну-ка, повернитесь, — произнесла без намёка на смущение.

Пришлось повернуться спиной, чувствуя себя уязвимой и несколько глупой. Тонкие холодные пальцы ловко принялись за работу, застёгивая одну пуговицу за другой. В тесном пространстве витал запах её духов с нотками ладана и сухих трав.

— Думаете, я всегда была такой? — голос прозвучал прямо у уха, тихо, почти задумчиво.

Пришлось замереть, не зная, что ответить.

— О нет, детка, — продолжила она, и пальцы на мгновение остановились на лопатке. — Помню времена, когда на месте этого безвкусного молла шумел сосновый бор. Глухой, тёмный, пахнущий смолой и хвоей. А я… пугала заблудившихся дровосеков. Бывало, выйдешь из-за ели, вся в тенях и лунном свете, и смотришь, как у мужика глаза на лоб лезут, а сердце готово разорваться от страха. Вот это была энергия! Чистая, первобытная, без всяких примесей. А уж какой потом этот мужик сочный был… Сейчас такие будто и не рождаются уже.

С щелчком застегнула последнюю пуговицу и положила ладони на плечи, заставив поднять голову и встретиться с общим отражением в зеркале. На фоне бледного испуганного лица её фарфоровая маска казалась личиной древнего идола, хранящего вековые тайны.

— Время идёт, декорации меняются, — голос вновь стал твёрдым и безжалостным. — Леса вырубают, строят эти… стеклянные коробки. Но суть никогда не меняется. Проста, как грабли, о которые все продолжают биться лбом. Сильные пожирают слабых. Вы просто были слабы. Сегодня ночью.

Пальцы слегка сжали плечи.

— Но смотрю на вас сейчас… — пристально всмотрелась в отражение, и в глазах мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее уважение, — и вижу интересный потенциал. Не позволяйте всяким мерзким ублюдкам… или ублюдицам… сломать вас в первый же раз.

Повернула к себе, и взгляд стал пронзительным, почти физически ощутимым.

— Это лишь делает последующую победу слаще. Запомните: страх — приправа. А боль — плата за знание. Вы заплатили. Дорого. Теперь используйте полученное.

Отпустила и отступила на шаг.

— Платье берём. Красный — цвет крови и жизни. Пусть враги это знают.

Стояла, всё ещё глядя на своё отражение. На женщину в красном платье с бледным лицом, но с новым твёрдым огнём в глазах. Слова Аделаиды падали на благодатную почву, выжженную болью и унижением.

Жалость к себе — это уютное разлагающее одеяло, под которым доводилось прятаться, — сгорела дотла. Её место заняла холодная, острая как лезвие решимость. Да, пришлось заплатить собственной болью, сном, доверием. Теперь настало время потребовать сдачу. Новый опасный союзник только что вручил первый инструмент для этого — знание. И красное платье в качестве напоминания.

Наши покупки — несколько увесистых пакетов с дорогими, но, как уверяла Аделаида, «правильными» вещами — погрузили в багажник «Логана». Машина стояла на почти пустой парковке, её потрёпанный вид вызывающе контрастировал с глянцевыми иномарками по соседству. Вечер медленно спускался на город, окрашивая небо в грязновато-розовые тона. Воздух потерял дневное тепло, став прохладным и влажным, с запахом выхлопных газов и далёкого дымка.

Повернулась к Аделаиде, ощущая странную смесь благодарности, опустошения и лёгкой эйфории. Этот безумный шопинг-марафон с древней упырицей оказался лучшей терапией, чем можно было предположить. Он не стёр память о кошмаре, но отодвинул его, дал передышку и, что важнее, вручил новые инструменты — не только материальные.

— Спасибо вам, Аделаида Людвиговна, — прозвучало с неподдельной искренностью. — За всё.

Та стояла прямой и недвижимой, словно монумент. Старомодный костюм казался ещё более анахроничным на фоне бетонных громад молла. Чёрные глаза-изюминки изучали с прежним аналитическим интересом.

— Не благодарите, детка, — отозвалась, и в уголках безгубого рта дрогнула тень улыбки. — Это была… инвестиция. В интересный актив.

Упырица порылась в старой кожаной сумочке и извлекла оттуда не бумажную визитку, а небольшой прямоугольный кусочек чёрного фарфора. Пластинка оказалась идеально гладкой, отполированной до зеркального блеска, с выгравированными на поверхности цифрами номера телефона. Протянула её.

Взяла. Фарфор оказался холодным, словно лёд, и удивительно тяжёлым для своего размера. Лежал на ладони, будто кусочек ночного неба, вырезанный и отполированный.

— Если эта синеволосая извращенка снова решит побеспокоить… — голос приобрёл опасные бархатные нотки, — позвоните. С ней старые счёты.

Улыбнулась, на этот раз откровенно, обнажив ряд крошечных идеально ровных и до жути острых зубов. Блестели, словно жемчуг, но без намёка на безобидность.

— А старые счёты, — продолжила, наслаждаясь моментом, — самое сладкое, что может быть на свете. Выдерживаются, как хорошее вино. Расплачиваться по ним — истинное наслаждение для гурмана.

От этих слов по спине пробежал холодок, но на сей раз не только от страха. Появилось предвкушение — у нового союзника имелись собственные причины ненавидеть Лю Цзы.

Аделаида уже развернулась, чтобы уйти — каблуки отчётливо стучали по асфальту. Сделав пару шагов, остановилась и обернулась. Взгляд упал на карман куртки, где лежал камень Смотрящего, тёплый и почти живой.

— И, кстати, насчёт вашего камня… — голос вновь стал сухим и безразличным, словно делала попутное замечание. — Он не просто говорит. Он слушает. Учтите это.

Кровь отлила от лица. В кармане сжалась фарфоровая визитка, её холод резко контрастировал с теплом камня.

— Знаю я эти старые приколы с духами населённых пунктов, — продолжила с лёгким пренебрежением. — Смотрящие могут подарить силу, открыть глаза… но так же легко забрать всё, что есть. Вплоть до последней искорки воли. Это всегда палка о двух концах, детка. Надеюсь, Зареченск из первого типа… — пожала узкими плечами, — я уж не знаю, слишком давно потеряла способность «слушать» эти голоса, слишком много своего шума в голове. Подумайте над этим.

Не попрощавшись, повернулась и зашагала прочь — силуэт быстро растворился в сгущающихся сумерках.

Осталась стоять у «Логана», сжимая в одной руке ледяной фарфор, а другой ощущая тёплый пульсирующий контур камня в кармане. Предупреждение Аделаиды повисло в воздухе, густое и тяжёлое, словно смог.

Пальцы коснулись камня. Доверие к нему, та тёплая, почти детская вера в защиту города, теперь оказалось под вопросом. «Он слушает». Значит, знал? Видел кошмар, унижение, боль? И ничего не предпринял? Или… всё это являлось частью плана? Элементом «обучения»?

Холодок сменился лёгкой, но отчётливой опаской. Больше не была наивной курьершей, верящей в доброго духа-покровителя. Стала пешкой в сложной игре, где у каждой фигуры имелись собственные интересы. Однако теперь на руках появилась новая карта — чёрная, фарфоровая, с номером телефона.

«Ладно, Зареченск, — промелькнуло в голове. — Поняла. Ты не просто защитник, но и наблюдатель. Что ж, отлично. Значит, теперь будешь наблюдать, как учусь давать сдачи».

Сумерки сгущались, превращаясь в ранние осенние сумерки, а фонари уже зажглись, отбрасывая на асфальт длинные искажённые тени. Взгляд упал на отражение в запылённом стекле машины — смутное, размытое, но даже сквозь эту пелену угадывались перемены.

Под слоем тонального крема всё ещё угадывалась мертвенная бледность, а фиолетовые тени под глазами никуда не делись. Эти шрамы предстояло носить ещё какое-то время. Однако во взгляде, смотревшем из отражения, появилось нечто новое — твёрдость. Потянулась к одному из пакетов и достала вязаную шапку невероятно мягкого кашемира цвета тёмной бронзы. Аделаида настояла на покупке, бормоча что-то о «защите энергетических центров от осеннего сквозняка и прочей метафизической дряни». Тепло казалось более реальным и защищающим, чем всё прежнее — чем иллюзорное тепло кошмарного Аристарха, чем двусмысленная теплота камня Смотрящего. Простая осязаемая вещь, купленная на собственные, пусть и тающие на глазах деньги.

Откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза и позволила подвести итоги безумного дня, начавшегося с попытки скрыть последствия кошмара под слоем косметики, завершился приобретением самого неожиданного и опасного союзника. И парой новых знаний, оказавшихся ценнее всех купленных вещей.

Первое: даже древние упырицы могут оказаться более адекватными подругами по шопингу и наставницами в вопросах выживания, чем кажется. Главное — понять их мотивацию. А она, как правило, проста: собственный интерес и старая как мир ненависть к кому-то ещё.

Второе: город — не просто место действия, декорация для страданий и курьерских подвигов. Он — живой свидетель и активный участник. Наблюдает не просто так — слушает. И, возможно, ведёт собственную сложную игру, где всего лишь одна из фигур. Эта мысль оказалась куда страшнее любой Лю Цзы.

И третье, самое главное, начавшее медленно кристаллизоваться внутри, вытесняя леденящую пустоту: больше не испуганная девочка, позволившая ночью ограбить, обмануть и надругаться над сокровенным. Сейчас был выкован первый закалённый клинок воли.

Завела машину. Двигатель «Логана» отозвался привычным сиплым ворчанием, на сей раз показавшимся не жалобой, а боевым кличем старого видавшего виды коня. Включила радио — эфир захлестнула бодрящая ироничная песня о любви, похожей на вечно ломающуюся стиральную машину. Улыбнулась. Впервые за долгое время улыбка не была вымученной или горькой, а лёгкой — словно сброшен тяжёлый невидимый груз, позволивший наконец расправить плечи.

Тронулась с места, плавно выехала с парковки и нырнула в вечерний поток машин. Огни города замигали за стеклом, на сей раз без намёка на враждебность. Просто огни. Часть пейзажа. Элемент игры.

В самой глубине, где ещё недавно лежала выжженная пустошь, ощущалось, как заново застывает стальной стержень — тонкий, холодный, невероятно прочный. Ось, вокруг которой отныне будет вращаться новая реальность. Ночь приближалась — тёмная, насыщенная магией, страхами и теми, кто ими питается. Однако теперь встречалась с ней не как жертва, забившаяся в угол в ожидании удара, а как человек, знающий цену боли и более не намеренный платить безвозмездно. Как человек, готовящийся к бою. Пока без оружия, но с твёрдым намерением его раздобыть.

И тут осенила последняя ироничная мысль, завершающая сумасшедший день идеальным аккордом. Чёрт, действительно следовало зайти в книжный. Но на сей раз требовалось не дешёвое чтиво для одиноких сердец, а нечто стоящее — вроде «Основ магической самозащиты для начинающих» или «Как не стать чьим-то ужином: практическое руководство».

Усмехнулась про себя и прибавила газ.