Ночной визит
Пять бесконечных дней, выцветших до состояния грязной акварели. Я стояла перед дверью платяного шкафа, вглядываясь в его темноту, и пыталась вспомнить, что надела вчера, позавчера, три дня назад. В памяти всплывали не образы, а обрывки ощущений: липкий запах болотных кореньев, въевшийся в обивку сидений «Логана» после визита к лешему; резкий блеск самоцвета для замкнутого гнома с улицы Космонавтов; сладковато-приторный аромат грибной ухи в термосе для вечно голодного домовёнка с окраины. Но сами лица, адреса, детали сплылись в однородную серую массу, словно размоченная картонная коробка.
Работа в «Полуночнике» превратилась в конвейер. Принять заказ, найти в уже стоящей в машине сумке нужный предмет, доставить, получить чаевые — иногда деньгами, иногда дребеденью вроде светящегося гриба или шепчущего колечка. Возвращаться домой, пытаться уснуть до рассвета, проваливаться в короткий тревожный сон и с тяжелой головой ждать следующей ночи. Магия стала рутиной. Рутиной с примесью фонового ужаса, но рутиной. Даже Васькины попытки научить чему-то похожему на магию больше напоминали возню с непослушным котёнком, а не уроки могущественного инспектора. Пар над кружкой, дрожание воздуха, едва заметное движение пылинок в луче света — детский лепет по сравнению с тем, что видела у других.
Взгляд упал на шарф, небрежно брошенный на спинку стула. Тёмно-бордовый, мягкий, пахнущий… им. И воспоминание ударило, острое и нежное, как укол тонкой иглы.
Три дня назад в дверь постучали поздно вечером, когда я уже собиралась на смену. На пороге стоял Аристарх — но не уставший обитатель заваленной книгами квартиры и не ироничный спутник с бала нечисти. Передо мной замер собранный, но измождённый человек с тенью беспокойства в глазах. Он даже не переступил порог, оставаясь в полосе света из прихожей.
— Ксюх, я на пару дней. Командировка, — прозвучало без предисловий, его голос был низким и хриплым.
— Куда? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается.
— Узбекистан. Городище Тункат. Глухомань, высота шестьсот метров, пыль, жара. Чернобог загорелся одной монеткой. Двенадцатый век, принадлежала некоему Тункату Мухаммад ибн Мансуру. Нужно разобраться, найти информацию, а в идеале — достать сам артефакт. Начальство очень просит…
Он говорил быстро, отрывисто, словно зачитывал сводку с фронта. Взгляд бегал, не задерживаясь на мне, без намёка на то тепло, что запомнилось с бала. Лишь сосредоточенность и усталость.
— Опасно? — выдавила я.
Он усмехнулся сухо и безрадостно.
— Всегда опасно, когда Верховные проявляют такой личный интерес. Но работа есть работа.
И тогда, прежде чем развернуться, он сделал шаг вперёд — быстро, почти неловко. Из-за спины появился тот самый шарф, который он протянул мне в руки. Прикосновение оказалось мимолётным, лёгким, как паутина, но обожгло кожу, оставив после себя странное, щемящее тепло. Он не смотрел в глаза, лишь буркнул:
— Это тебе… подарок… вот…
И просто развернулся, уйдя в темноту лестничной клетки. А я так и осталась стоять на пороге, сжимая шарф в руках и чувствуя бешеный стук собственного сердца.
С тех пор — тишина. Ни звонка, ни сообщения. Лишь пустота и призрак того лёгкого прикосновения, витающий в квартире, цепляющийся за углы и смешивающийся с запахом пыли и старого паркета. Аристарх где-то там, на высоте шестисот метров, среди древних камней и пыльных артефактов, а я здесь, в своём Зареченске, и между нами — тысячи километров молчания.
— Опять в облаках витаешь? — раздался с дивана философский голос.
Васька, растянувшись во всю длину своего рыжего тела, лениво наблюдал за мной. Его хвост медленно и ритмично шлёпал по обивке.
— Учу магию, — буркнула я, отводя взгляд от шарфа и начиная механически проверять содержимое небольшой сумки. Зажигалка, скотч, пачка денег для сдачи на всякий случай, блокнот. Всё на месте.
— Магию? — фыркнул кот. — Ты, Хомо Сапиенс, в настоящий момент излучаешь энергию тоски такой плотности, что ею можно питаться. Я, например, почти сыт. Лучше бы сосредоточилась на том, как не стать чьим-то ужином. Вчера, к слову, ты чуть не вручила посылку с сушёными мандрагорами водяному, а они, на минуточку, орут так, что стёкла бьются. Хорошо, вовремя осадил.
Последние два дня Васька сопровождал на работе, видимо, заметив мою хандру, но сегодня заявил, что устал и хочет спать.
— Спасибо, что напомнил о моей некомпетентности, — проворчала я, захлопывая сумку.
Сравнение было неизбежным и горьким. Васька учил через кошачьи капризы и отвлечённые философские лекции. Аристарх… Аристарх просто брал и делал. Его магия была подобна удару молота по наковальне — мощная, точная, не оставляющая сомнений. Телепортация, барьер от пчёл-убийц… Рядом с ним чувствовала себя не ученицей, а частью чего-то большого и настоящего. А здесь — снова одна. С говорящим котом…
В кармане джинсов завибрировал телефон. Сердце на секунду екнуло — а вдруг? — но на экране горело знакомое имя: «Михаил Зубенко». Сообщение оказалось лаконичным, как приказ: «Средняя школа №2. Коробка с игрушками для Мары. Срочно».
Школа. Ночью. Игрушки. Звучало нелепо и зловеще. Стряхнув оцепенение, вспомнила — работа есть работа.
— Выхожу, — бросила в пространство, натягивая куртку.
Васька что-то пробормотал в ответ, но его слова остались без внимания. Дверь распахнулась — и тут же пришлось отшатнуться назад. В прихожую ворвался пронизывающий ветер, закрутил пыль и бумажки, завыл в щелях. Он не просто дул, а резал кожу лезвиями осенней сырости. Простояла на пороге несколько секунд, чувствуя, как мурашки бегут по спине, а зубы сами собой стискиваются. Эта маленькая, бытовая уязвимость вдруг показалась символом всего нынешнего состояния — беззащитного и неуютного.
Развернувшись, прошла обратно в комнату, к тому самому стулу. Взяла шарф. Обмотала вокруг шеи, пряча нижнюю часть лица в мягких складках. Он пах домом Аристарха — пылью древних книг и далёких стран, запахом, который, казалось, навсегда остался на коже после того мимолётного поцелуя после бала нечисти. С этим призрачным ароматом и щемящей тоской снова вышла из квартиры, чтобы встретить очередной рабочий день.
Дверца «Логана» захлопнулась с таким звуком, будто навсегда отсекла от того призрачного уюта, что остался в подъезде. Снаружи ветер выл уже откровенно зло, дёргая за полы куртки и пытаясь просунуть ледяные пальцы под плотно повязанный шарф.
Ключ в замке зажигания повернулся с трудом. Старый, верный «Логан» ответил не сразу — сначала прокашлялся, фыркнул, и лишь с третьей попытки двигатель завёлся с неохотным сиплым визгом, словно упрекая за то, что оставила его на промёрзшей улице в полном одиночестве.
Салон был ледяным. Потерла замёрзшие пальцы, затем приложила ладони к решётке печки, от которой тянуло слабым дуновением остывшего металла. Пока двигатель набирал температуру, взгляд автоматически скользнул на заднее сиденье. Там, посреди потрёпанной обивки, стояла она — одинокая картонная коробка среднего размера, ничем не примечательная, если не считать того, что появилась там сама собой, как и все заказы «Полуночника». Её обыденность в этой ситуации казалась самым ненормальным явлением.
Любопытство пересилило озноб. Откинувшись через подголовник, подтянула коробку и приоткрыла створки. В тусклом свете уличного фонаря, пробивавшемся сквозь запотевшее стекло, открылось содержимое. Игрушки. Обычные плюшевые игрушки. Заяц с одним пришитым глазом и потёртым до дыр бархатом на ухе. Медвежонок когда-то коричневого, а ныне грязно-серого цвета, с торчащей из шва паклей. Кукла с фарфоровым личиком, покрытым сеточкой трещин, в пышном, но заношенном платьице. Всего штук десять, не больше. Они лежали в беспорядке, словно их в спешке швырнули в коробку, и от этого зрелища стало почему-то не по себе. Они не выглядели новыми или специально купленными. Они выглядели... любимыми. До дыр. До состояния, когда плюш истончается и начинает пропускать наружу ту самую детскую энергетику, что в них вложили. От них веяло тихой грустью и сотнями забытых снов. Почувствовала странный, непрошеный приступ жалости, будто видела перед собой не вещи, а осиротевших домашних питомцев.
Стряхнув неприятное чувство, устроилась поудобнее и достала телефон. В поисковой строке набрала: «Мара, мифология».
Ответы выплыли мгновенно, холодные и безэмоциональные, словно сводка патологоанатома. «Злой дух», «демон ночных кошмаров», «в славянской традиции — дух, садящийся на грудь спящему и вызывающий ощущение удушья». Пролистала ниже. «Воплощение ночного ужаса, часто принимающее облик женщины с растрёпанными волосами... Может «выпивать» сны, оставляя после себя чувство разбитости и опустошения...»
— Бывали клиенты и поприятней, — сухо констатировала про себя, но внутри всё сжалось в холодный тяжёлый комок.
Эта доставка пахла не просто мрачно — она пахла глубоко личным, интимным вторжением в самую незащищённую часть человеческой психики, в сон. Доставить кровь вампиру или артефакты древнему магу было одним делом. Работой, пусть и странной. Но везти коробку с детскими снами существу, которое ими питается... это оказалось отвратительным на каком-то глубинном, подсознательном уровне.
Выключила телефон, отбросив его на пассажирское сиденье. Печка наконец начала подавать тёплый воздух, пропахший горелой пылью. Выжала сцепление, тронулась и выехала на пустынную ночную улицу.
Город встретил гробовой тишиной. Ни души, ни огонька в окнах. Даже бродячие собаки, обычно копошившиеся у мусорных баков, куда-то попрятались. Фонари отбрасывали на мокрый асфальт жёлтые, неестественно яркие пятна, между которыми лежали густые, чёрные как смоль провалы теней. Фары выхватывали из тьмы призрачные силуэты спящих домов, заборов, одиноких деревьев с почти облетевшей листвой — но ничего больше. Ни намёка на странную, кипящую жизнь нечисти, что бурлила здесь последние дни. Ни шевелящихся теней Пограничья, ни скользящих по крышам силуэтов. Ничего.
И эта аномальная, абсолютная чистота пугала куда сильнее любого проявления магии. Город будто затаился, замер, втянул голову в плечи, словно живое существо, чувствующее приближение хищника. Воздух в салоне стал густым и тяжёлым, давя на барабанные перепонки. Невольно прибавила скорость, стараясь не всматриваться в тёмные проёмы подъездов и узкие переулки. Казалось, из каждой щели, из-за каждого угла на меня смотрят — молча, выжидающе.
В гнетущей тишине, под вой ветра и рокот мотора, мысли снова, предательски, понеслись к нему. Не к почти безразличному археологу с порога квартиры, а к тому, каким видела его на балу нечисти. Вспомнилось, как он стоял рядом, наблюдая за безумием с усталой, понимающей усмешкой. Как бархатный пиджак сливался с сумраком зала, а в глазах плясали искорки иронии. Как он был... настоящим. Единственной точкой опоры в том хаосе. Его присутствие делало всё происходящее не кошмаром, а невероятным, захватывающим приключением.
Сейчас, в леденящем душу одиночестве машины и пустой дороги, этот контраст казался невыносимым. Тогда — тепло, свет, нервный смех и его рука, твёрдо ведущая сквозь толпу мифических существ. Теперь — холодный пластик руля, воющий ветер и коробка с выдохшимися детскими снами на заднем сиденье, которую предстояло отдать ночному демону в школе.
Свернула на более широкий проспект, но он оказался столь же безлюдным. Светофоры мигали жёлтым, словно уставшие глаза, не в силах разглядеть в ночи того, ради кого стоило бы зажигать зелёный или красный. Чувствовала себя последним человеком на земле — заблудившимся космонавтом, несущимся сквозь безвоздушное пространство вымершего города. И единственным доказательством существования той, магической жизни оставались коробка за спиной и тяжёлый, холодный камень Смотрящего в кармане куртки.
Вслушивалась в тишину, пытаясь уловить хоть что-то — шёпот, скрежет, шелест. Но слышала лишь стук собственного сердца, отдававшийся в висках назойливым, тревожным ритмом. Эта дорога в никуда, эта предгрозовая тишина, эта одинокая миссия — всё напоминало разминку перед чем-то большим. А я, как дурак, добровольно вышла на стартовую линию, даже не зная, что ждёт на финише. И в голове, словно назойливая мелодия, звучала одна и та же мысль: «Где же ты, Аристарх? И вернёшься ли вообще?»
Школа №2 возникла впереди, словно призрак из тумана — массивное трёхэтажное здание из жёлтого кирпича, унылое и квадратное, каким и положено быть. Припарковала «Логан» у самых ворот, заглушила двигатель. Тишина, наступившая после его урчания, оказалась ещё более оглушительной. Ветер здесь, в школьном дворе, выл по-особенному — заунывно и одиноко, гоняя по асфальту ошмётки осенней листвы и пустую пластиковую бутылку, чей скрежет о бетон резал слух.
Взяв коробку с игрушками, направилась к железным воротам. Они были заперты на массивный висячий замок, но рядом виднелась калитка. Прежде чем успела подумать, как привлечь внимание, в оконце притулившейся справа сторожки мелькнуло движение. Дверь скрипнула, и на пороге появился сторож.
Приземистый, коренастый старик в ватнике и стёганых штанах обладал лицом, испещрённым глубокими морщинами, словно высохшая речная глина. Но нечто в нём казалось смещённым — не явно нечеловеческим, но... иным. Маленькие заплывшие глаза смотрели с туповатым безразличием, однако в их глубине плавало нечто древнее и тяжёлое, будто речной валун. От него пахло махоркой и мокрой собачьей шерстью.
— О, — прохрипел он голосом, напоминавшим скрип несмазанных петель. — Мария Михайловна говорила, курьера ждём. Ночная доставка, говорила... Необычное дело, конечно. Ладно, проходите.
Отступив в тень сторожки, он позволил проскользнуть внутрь школьной ограды, прижимая коробку к груди словно щит. Калитка захлопнулась за спиной с металлическим лязгом, будто захлопнулась крышка гроба. Невольно обернувшись, обнаружила, что сторож уже исчез в своей конуре, а двор снова опустел.
Школьные двери оказались незаперты. Толкнув тяжёлую створку, переступила порог.
Попав внутрь, оказалась в ловушке сюрреалистичного ужаса. Снаружи оставалась унылая, но знакомая реальность, тогда как здесь царила замершая, неестественная жизнь. Всё вокруг сияло стерильной чистотой — современный ремонт, свежеокрашенные стены, глянцевый линолеум, отражавший тусклый свет аварийных ламп. На стенах висели плакаты «Берегите природу!» и «Здоровый образ жизни — это модно!», соседствуя с детскими рисунками улыбающихся солнышек и разноцветных домиков.
Но в ночной тишине это благополучие превращалось в пугающий фарс. Длинные коридоры уходили в темноту, где чудилось движение — неявное, уловимое лишь краем глаза, будто тени жили собственной отдельной жизнью. За стеклянными дверьми классов виднелись ряды парт, чьи силуэты в полумраке напоминали серые безликие надгробия на абсурдном кладбище знаний. Шаги отдавались гулким, преувеличенно громким эхом, раскатывавшимся по коридорам, словно невидимый спутник вторил каждому движению. Пыталась ступать тише, но эхо всё равно преследовало, усиливая чувство одиночества и уязвимости.
— Второй этаж, по правой стороне, кабинет завуча, — прошептала себе под нос, лишь бы услышать хоть какой-то человеческий звук.
Широкая лестница с полированными перилами внезапно показалась горной тропой. Каждая ступенька скрипела под ногой с таким надрывом, словно вот-вот должна была треснуть.
Наконец взгляд упал на нужную дверь с аккуратной табличкой: «Дрёма М.М. Завуч». Сердце ёкнуло — «Дрёма». Слишком прямое совпадение, чтобы быть случайным, слишком откровенное.
Глубоко вздохнув и собравшись с духом, постучала.
Из-за двери донёсся приятный, спокойный, почти материнский голос:
— Открыто!
Переступила порог, по-прежнему сжимая коробку в руках, словно утопающий — соломинку.
Кабинет соответствовал ожиданиям: уютный, даже слегка старомодный. Книжные шкафы, доверху набитые томами в потёртых переплётах, солидный деревянный стол, заваленный бумагами, здоровенный фикус в кадке. Вот только верхний свет оказался выключен. Единственным источником освещения служил напольный торшер с абажуром из тёмно-зелёного стекла, отбрасывавший мягкий, избирательный свет. Он выхватывал из мрака лишь центр помещения и стол, оставляя углы тонуть в глубоких, непроглядных, почти осязаемых тенях. Эти тени казались живыми — ползли по стенам, дышали, и невольно ловила себя на том, чтобы не смотреть в их сторону.
За столом, в кресле, сидела женщина — Мария Михайловна. На вид лет пятьдесят, строгая, интеллигентная. Волосы, убранные в тугой пучок, с седыми прядями у висков. Очки в тонкой металлической оправе. Свитер с высоким плотным воротником напоминал доспехи, последний рубеж обороны. Лицо казалось уставшим, с сеточкой морщин, говорящих не столько о возрасте, сколько о постоянном нервном напряжении. Выглядела как самый обычный педагог…
— Ксения, я полагаю? — спросила она ровным профессиональным голосом, но в его глубине уловилась лёгкая, едва слышная дрожь, словно струна, натянутая до предела.
— Да, — выдавила пересохшим горлом. — Вам… доставка.
Протянула коробку. Она кивнула и жестом предложила присесть на стул напротив. Опустилась на край, положив руки на колени, чтобы скрыть дрожь.
Мария Михайловна не торопясь, с какой-то странной, почти ритуальной медлительностью, открыла коробку. Её пальцы — длинные, тонкие, с аккуратно подстриженными ногтями — с нежностью, граничащей с жадностью, перебирали плюшевые игрушки. Каждую брала, внимательно разглядывала, проводила пальцем по потёртому ворсу, иногда подносила к лицу, будто прислушиваясь или вдыхая аромат. Пальцы слегка дрожали. В эти мгновения строгое лицо смягчалось, становясь почти болезненно-жалостливым. Выглядела не как демон, а как коллекционер, получивший назад украденные сокровища. Или как наркоман, которому наконец доставили долгожданную дозу.
В кармане куртки завибрировал телефон. Рывком выхватила его. Сообщение от Михаила Зубенко: «Доставка завершена. Клиент доволен. Свободна.»
Волна всепоглощающего облегчения накатила с такой силой, что в глазах потемнело. Всё. Конец. Можно убираться из этого душного, пропитанного скрытым ужасом кабинета, вырваться на улицу, сесть в машину и уехать подальше.
— Спасибо, Ксения, — голос Марии Михайловны вернул в реальность. Она закрыла коробку. — Всё на месте.
Кивнула, уже поднимаясь со стула и мысленно поворачиваясь к двери. Ещё секунда — и оказалась бы в коридоре.
Но в этот миг случилось нечто.
Сначала почувствовала тепло, исходящее из кармана куртки, где лежал Камень Смотрящего. Оно возникло внезапно, словно включённая лампочка, но вместо того чтобы рассеяться, стало нарастать. За долю секунды тепло сменилось жаром, затем палящим зноем и наконец превратилось в белую, обжигающую, невыносимую боль. Казалось, в кармане лежит раскалённый до красна уголёк, прожигающий ткань, кожу, плоть, добираясь до кости.
Вскрикнула и схватилась за бок, ожидая увидеть дым и обугленную плоть. Но сквозь ткань куртки нащупала лишь твёрдый, гладкий контур камня, пылающего, как маленькое солнце. Боль оказалась настолько реальной, что слёзы брызнули из глаз.
И тут же, прямо в сознании, беззвучно, но с чудовищной ясностью, прозвучал Голос. Не мой. Чужой. Холодный, безэмоциональный, выверенный, как скальпель. Он не звучал — он был самой мыслью, приказом, вбитым в мозг:
«СТОЙ. ЕЩЁ НЕ ВСЕ. ТЫ ДОЛЖНА ЕЙ ПОМОЧЬ.»
Застыла на полпути к двери, всё ещё сжимая бок, где отступающая боль оставила после себя пульсирующее, огненное воспоминание. Разум протестовал, кричал, что всё кончено и нужно бежать. Но тело, подчиняясь древней, неосознанной команде, развернулось. И почти не отдавая себе отчёта, словно марионетка на невидимых нитях, сделала шаг назад и плюхнулась на стул — тяжело, некрасиво, с глухим стуком.
Мария Михайловна смотрела с недоумением, её брови поползли вверх.
— Ксения? Вы что-то забыли?
Не успела ответить, даже придумать отмазку.
Движение началось в самом дальнем, самом тёмном углу кабинета, куда не достигал даже крайний луч света от торшера. Там, где тень была не просто отсутствием света, а густой чёрной субстанцией, что-то шевельнулось. Это оказалось не просто изменением освещённости — сама тьма вдруг обрела плотность и форму.
И из этой тьмы, плавно, бесшумно, словно всплывая со дна чёрной реки, поднялась фигура.
Отделившись от стены, фигура заставила тьму стечь с себя, обнажив знакомый, леденящий душу силуэт. Лю Цзы. Ослепительно-белое платье облегало каждый изгиб с неестественной, почти хирургической точностью, становясь в полумраке единственным источником света — холодного, призрачного, словно лунный луч на морозе. Синие волосы цвета ядовитого морского существа лежали идеальными волнами, будто шевелясь сами по себе, улавливая незримые токи воздуха. Но главным оставалась улыбка — слишком широкая, растянутая от щеки до щеки, обнажавшая ряд ослепительно-белых и слишком острых зубов. Не улыбка радости, а гримаса вечного, ненасытного голода.
И запах. Сладковато-приторный, удушающий коктейль из крови, мёда и увядших цветов ворвался в лёгкие, мгновенно перебив ароматы пыли, книг и старого дерева. От этого кружилась голова, в висках стучало, а желудок сжимался в комок протеста.
Лю Цзы проигнорировала меня с таким презрением, будто перед ней стоял неодушевлённый предмет мебели. Её вертикальные, змеиные зрачки были прикованы к Маре.
— Ну, Мара, не тяни резину, — голос прозвенел, словно осколки разбитого хрустального бокала. Звонкий, но режущий слух. — Отдавай всё до остатка. Ты мне должна.
Мария Михайловна съёжилась, вцепившись пальцами в край стола до побелевших костяшек. В глазах читался неподдельный, животный ужас, превращавший её из мифического существа в загнанную в угол учительницу.
— Госпожа Цзы, я... я отдам, конечно, но... может, можно как-то...
— Можно, — перебила Лю Цзы, делая лёгкий скользящий шаг вперёд. Платье не шелестело, оставаясь беззвучным, как полёт совы. — Можно сразу. Без этих ненужных слов.
Сидела парализованная, наблюдая за разворачивающейся сценой. Камень Смотрящего всё ещё пульсировал тёплым, тревожным ритмом, напоминая о своём приказе. Но что можно было сделать против существа, чья сила казалась несоизмеримой?
Лю Цзы протянула руку к коробке с игрушками. Её пальцы с длинными, отполированными ногтями цвета воронёной стали замерли над плюшевыми зайцами и мишками. И в этот момент до меня наконец дошёл истинный ужас происходящего. Это были не просто игрушки, а контейнеры, сосуды. И Мара не просто коллекционировала их — она подпитывалась, словно гурман, смакующий лёгкие закуски. Тогда как Лю Цзы собиралась не смаковать, а выпить до дна, поглотив сны целиком и выжав из них каждую каплю энергии, включая те крошечные, светящиеся осколки детских душ, что в них остались.
Инстинкт, смешанный с внезапной острой жалостью к безмолвным свидетелям детства и к самой перепуганной Маре, заставил пошевелиться. Громко, нарочито кашлянула, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.
Лю Цзы медленно, очень медленно повернула голову. Её зрачки, до этого бывшие узкими полосками, сузились ещё сильнее, превратившись в тонкие, презрительные чёрточки, полные холодного любопытства и раздражения.
— А, курьерка, — прошипела она, и голос стал тише, но от этого лишь опаснее. — Привет, давно не виделись. Но почему ты всё ещё здесь? Работа выполнена. Кыш-кыш-кыш.
Она сделала лёгкий отмахивающийся жест, будто прогоняя назойливую муху. От этого движения по коже пробежали ледяные мурашки, но сдвинуться с места так и не удалось. Внутри всё кричало и требовало бежать, однако ноги словно приросли к линолеуму, а воля оказалась скована невидимыми оковами приказа Камня.
— Мария Михайловна, — заставила себя сказать, глядя на завуча, — у вас всё в порядке?
Мара посмотрела, и в её глазах, полных страха, мелькнула искра чего-то похожего на надежду.
— Ох, Ксения... — голос дрогнул. — Не совсем. Я задолжала госпоже Цзы... Придётся отдать ей эти игрушки, а ведь в них сны ребятишек... не только плохие, но и хорошие, светлые... Я бы просто... подпитывалась ими понемногу, а вот что она сделает... я даже и представить боюсь...
— Что я ещё могу сделать? — Лю Цзы повернулась всей своей ослепляющей белизной, и улыбка стала ещё шире, ещё более неестественной. — Я их выпью. Без остатка.
Воспоминание ударило с физической силой: серебристый кролик, его визг, похожий на плач ребёнка, и тающая, иссыхающая шкурка, пока Лю Цзы и её гости вдыхали его сущность. Тошнота подкатила к горлу.
— Так, стоять! — вырвалось наружу, и собственный голос прозвучал хрипло и громко в гробовой тишине кабинета. — Может... может, я могу погасить долг за Мару?
Воцарилась пауза. Лю Цзы замерла, её змеиные глаза изучали с ног до головы с новым, живым интересом. Казалось, она впервые по-настоящему видела перед собой не просто курьера, а нечто стоящее внимания.
— Да без проблем, — наконец прозвучало, и в голосе зазвенела ядовитая игривость. — Мне всё равно, кто будет платить. Но я уже настроилась на сны... — Она прищурилась, ноздри слегка дрогнули, будто втягивая запах. — ...Заплатишь своим?
Сделав паузу, дала прочувствовать вес этих слов. Взгляд скользнул по фигуре, проникая под кожу и читая самые потаённые, сокровенные мысли.
— Хм... А твои сны... — протянула слова, наслаждаясь моментом, — они должны быть... пикантными. Чувствую... вязкий, липкий страх одиночества. Скуку, граничащую с отчаянием. И... да, конечно же... — Снова втянула воздух, зрачки-щёлочки блеснули. — ...Неразделённое, но такое сильное сексуальное желание. И эмоциональную неудовлетворённость. Вкусная, очень вкусная смесь. Особенно та часть, что связана с ним... с тем, кто сейчас так далеко.
Имя не было названо, но удар оказался настолько точным, что физически отшатнулась, словно получив удар в солнечное сплетение. Жар хлынул в лицо, а внутри всё сжалось от стыда и ужаса. Она знала. Видела. Чувствовала тоску по Аристарху, глупые несбыточные фантазии, всю ту боль и надежду, так тщательно прятавшиеся даже от самой себя. Вытащила это на свет и рассматривала, словно диковинный экспонат.
Не в силах вымолвить ни слова, стояла полностью обнажённой, ограбленной и униженной.
— Ну что? — Лю Цзы склонила голову набок, подобно хищной птице. — Согласна? Платишь своим сном? Он будет принадлежать мне.
Мария Михайловна смотрела с тревогой и, как показалось, с сочувствием. Она молчала, понимая, что любое слово может всё испортить.
Что оставалось? Бежать? Но Камень приказал помочь. Бросить Мару на растерзание после того ужаса, что виделся в её глазах? Отдать детские сны этой синеволосой змеюке? И кроме того... разве это не был шансом? Шансом доказать Камню и самому городу собственную значимость, способность быть чем-то большим, чем просто курьер? Возможностью совершить по-настоящему важный поступок в этом безумном мире?
Сделав глубокий вдох, пытаясь заглушить дрожь в коленях, наконец выдохнула:
— Да, согласна.
В тот же миг по телу разлилась ледяная волна — не метафорическая, а самая что ни на есть реальная. Она шла изнутри, из самого сердца, сковывая мышцы и замораживая кровь в жилах. Возникло ощущение потери, отчуждения, будто часть души, самую интимную территорию, только что юридически оформили и передали в чужие, безжалостные руки.
Лю Цзы улыбнулась своей леденящей душу улыбкой удовлетворения.
— Прекрасно. До скорого, курьерка. Не заставляй себя ждать.
Больше не удостоив взглядом, снова повернулась к Маре, будто выполненная роль лишила меня всякого существования.
Не помнила, как выбралась из кабинета, спустилась по лестнице и прошла длинными коридорами. Сознание вернулось лишь у «Логана», когда дрожащие руки пытались вставить ключ в замок. Ночной воздух больше не казался свежим — он стал тяжёлым, густым, а сладковатый запах крови и мёда, казалось, прилип к одежде и въелся в волосы.
Усевшись за руль, закрыла глаза и опустила голову на руль. Сделка заключена. Цена — собственный сон. И с ужасом понимала: Лю Цзы не станет тратить время на простые кошмары. Она пойдёт прямо к сердцевине, к самым больным и незащищённым местам. К тем, где был он.
Единственным утешением оставалась мысль о помощи Маре — как и приказал Камень. Но утешение это оказалось холодным и горьким, словно пепел.
Обратная дорога домой оказалась полной противоположностью пути к школе. Если тогда город казался пустым и затаившимся, то теперь стал откровенно враждебным. Ветер, прежде лишь злорадно дёргавший дверцы «Логана», теперь бил в лобовое стекло с такой силой, что каждую секунду ожидался треск. Он выл, свистел, закручивал в вихри опавшие листья, и те хлестали по металлу словно ядовитые хлысты. Сама атмосфера сгустилась, став тягучей и злой, сопротивляясь каждому движению. Фонари мигали, их жёлтый свет подёргивался, как перед смертью, отбрасывая на асфальт прыгающие уродливые тени, что тянулись к колёсам, пытаясь ухватиться и опрокинуть.
Ехала, вжавшись в сиденье, с бешено колотящимся сердцем. Каждый поворот, каждый тёмный проём подъезда казался засадой. В переулках чудились движения, в окнах — мелькание бледных лиц. Понимала, что это паранойя, но осознание не помогало. Чувство пристального взгляда было таким же реальным, как холодный руль в потных ладонях. Запах — тот самый, сладковато-гнилостный коктейль из крови, мёда и цветов — казалось, пропитал салон. Опущенное стекло лишь впустило ветер, принёсший запах мокрого асфальта и прели, что, смешавшись с кошмаром, сделало только хуже. Чувствовала себя загнанной зверюшкой, которую травит свора невидимых гончих, где единственным убежищем оставалась квартира. Клетка. Но хотя бы своя.
Влетела на парковку у дома, будто за спиной гнались фурии. Заглушив двигатель, несколько минут просто сидела в темноте, слушая, как остывает металл, и пытаясь отдышаться. Ощущение ледяной волны, прокатившейся по телу в кабинете завуча, никуда не делось. Оно осело глубоко внутри, в районе солнечного сплетения, холодным тяжёлым камнем. Чувствовала себя... отмеченной. Будто поставили невидимую печать, которую теперь видели все обитатели ночного Зареченска. Добычей.
Собрав волю в кулак, выбралась из машины и почти бегом бросилась к подъезду. Дверь захлопнулась за спиной, отсекая воющий ветер, но гнетущая тишина в подъезде оказалась не лучше. Воздух был насыщен запахами старого линолеума, кошачьей мочи и чего-то ещё — острого, звериного. Быстро поднялась по лестнице, на ходу роясь в кармане в поисках ключей. Руки дрожали, и долго не удавалось попасть в замочную скважину.
Наконец дверь поддалась, и, ввалившись в прихожую, прислонилась спиной к дереву, чтобы перевести дух. Тепло батарей и знакомый убогий уют на секунду обняли, но спокойствие тут же нарушилось.
С дивана на меня уставилась пара горящих изумрудных глаз. Васька сидел, свернувшись калачиком, но его поза была неестественно напряжённой, а хвост, обычно лениво подрагивающий, застыл неподвижной плетью.
Сбросив куртку и пытаясь сделать вид, что всё в порядке, направилась на кухню за водой.
— От тебя разит, Хомо Сапиенс, — раздался с дивана голос, лишённый привычной иронии, плоский и холодный. — Пахнет чужим договором. И прокисшими грёзами. Ты чем там, на работе, занималась? В бардачке магическом купалась?
Обернулась, держась за косяк кухонной двери. Васька не сводил взгляда, шерсть слегка топорщилась.
— Я... помогла одной клиентке, — прозвучало слабо и неубедительно.
— Помогла? — Кот медленно поднялся на все четыре лапы, спина выгнулась дугой. — И как, интересно, ты помогала? Небось, опять что-то подписала? Или, может, свою душу в заклад отдала по акции?
— Нет! Я просто... погасила за Мару её долг.
Васька замер на секунду, а затем с тихим шипением, от которого по спине пробежали мурашки, прыгнул с дивана и оказался в двух шагах. Его глаза сузились до щелочек.
— Долг? И чем, позволь спросить, ты платила, о великая благодетельница? Золотыми слитками из багажника своего ведра с гайками?
Опустила взгляд, чувствуя, как по щекам разливается краска стыда и страха.
— Сном... — прошептала. — Я отдала свой сегодняшний сон.
Воцарилась тишина, более страшная, чем любой крик. Потом Васька издал звук, средний между рыком и яростным плевком.
— Ты... ДУРА! — выдохнул он с такой силой, что пришлось отшатнуться. — Отдать свой сон?! И кому? Дай угадаю — той синеволосой стерве из Приреченска? Лю Цзы? Эта тварь жрёт все что ни попадя!
Молча кивнула.
Рыжий комок ярости затрясся на полу.
— Да она тебя, балда, выжмет, как лимон! Не просто посмотрит твой сон, как кино! Влезет в него, перевернёт, вывернет наизнанку, выпьет все соки — все страхи, все тайные желания, всю энергию! И выплюнет утром высохшую шелуху! Ты понимаешь, на что подписалась?! Это не доставка, это самоубийство с отсрочкой!
— Хватит! — крикнула, закрывая уши ладонями. Его слова били точно в цель, подтверждая самые страшные предчувствия. — Я не могла просто уйти! Камень Смотрящего приказал помочь! И Мара... она была так напугана...
— Камень приказал? А прыгнуть с крыши он тебе не приказывал? — язвительно процедил Васька. — Мары все такие. Вечные жертвы. А ты, я смотрю, благородный дон Кихот в юбке. Ну и ладно. Твоя жизнь. Твоя идиотская, недолгая жизнь.
С этими словами он с презрением развернулся и, высоко подняв хвост, удалился в комнату. Осталась стоять одна в прихожей, сжимая виски пальцами. Голова раскалывалась, а чувство обречённости, тяжёлое и липкое, окутало с головы до ног.
Побрела в ванную, включила почти обжигающе горячий душ и встала под струи в тщетной надежде смыть ощущение чужого вторжения, въевшийся запах и леденящее прикосновение сделки. Натирала кожу гелем до красноты, но аромат крови и мёда, казалось, исходил изнутри. Липкий контакт с Лю Цзы не исчезал, словно клеймо на самой душе.
Выйдя из душа и промокнув себя полотенцем, посмотрела в зеркало. Лицо оказалось бледным, с тенями под глазами, а в самом взгляде читалась паника дикого зверя, попавшего в капкан.
Надев самую старую, самую мягкую пижаму, направилась в спальню с твёрдым и несокрушимым решением — не спать до самого утра. Включила телевизор, нашла идиотский ночной сериал с завывающими актёрами и убедила себя, что это сработает. Устроившись в кровати и обняв подушку, уставилась в мерцающий экран.
Первые полчаса бодро следила за сюжетными перипетиями. Затем начала зевать. Веки стали тяжёлыми, словно свинцовые шторы. Встряхнула головой, сделала глоток воды, но усталость накатывала густыми, неодолимыми волнами. Это была не приятная истома после долгого дня, а магическое давление — внешняя сила, мягко и неумолимо отключающая сознание. Пыталась бороться, судорожно вспоминая уроки Васи: концентрация, дыхание, управление энергией... Но мысли путались и расползались, словно тающий сахар в воде. В голове мелькали обрывки: «пар... змейка... хочу...» — но это не помогало, а лишь усиливало головную боль.
Тело становилось ватным и непослушным, погружаясь в объятия морока. Последним бастионом, за который цеплялось отчаянное сознание, оставалось его лицо — Аристарх. Улыбка с бала, уставшие глаза в дверном проёме, мимолётный обжигающий поцелуй в щеку. Сосредоточилась на этом образе, словно на молитве. Он был где-то далеко, в Узбекистане, среди древних камней, не зная ни о чём... Мысленно звала, просила о помощи, хотя понимала всю бессмысленность.
Но даже этот образ начал расплываться, терять чёткость. Тьма сгущалась за закрытыми веками — густая, сладкая и неумолимая. Последним ощущением перед окончательным погружением стало лёгкое, но отчётливое давление на грудь.
Провалилась в тьму, неестественно тёплую и бархатистую. Она не пугала, а обволакивала, словно одеяло. И из этой тьмы всплыла не в зареченской однушке, а в свете. Мягкий золотистый свет заливал просторную гостиную с панорамными окнами, за которыми сияло бескрайнее спокойное море, чья бирюза сливалась с лазурью неба. В воздухе витал аромат свежесваренного кофе и сдобной выпечки, смешанный с лёгким солёным бризом.
Лежала в огромной кровати с белоснежным бельём, и первым ощущением стало тепло — тепло тела рядом. Повернула голову.
Он спал. Аристарх. Его лицо казалось расслабленным, без следов усталости или озабоченности. Тёмные волосы были растрёпаны, губы чуть приоткрыты. Лежал на боку, повернувшись ко мне, и его рука покоилась на талии — тяжёлая, тёплая, настоящая. Это не был призрак или смутный образ. Чувствовала каждую клеточку своего тела, каждое ощущение оставалось кристально ясным и гиперреалистичным: шероховатость простыни под пальцами, прохладу воздуха на коже, ровное и спокойное биение собственного сердца.
Потянулся и открыл глаза. И улыбнулся — той самой простой, открытой улыбкой, что смущала в его квартире и согревала на балу. В глазах не было ни намёка на магию, древние артефакты или командировки. Только я. Только утро. Только мы.
— Проснулась, — его голос прозвучал низким, немного хриплым от сна. Притянул к себе, и губы коснулись лба долгим нежным поцелуем. — С добрым утром, Ксюх.
Поднялись, и он, словно так и должно быть, повёл на кухню. Она оказалась светлой, с деревянным столом, где стояла тарелка круассанов и две чашки с дымящимся кофе. Налил, положив в чашку ровно один кусочек сахара — будто всегда знал привычки. Завтракали, смеясь над пустяками, а он рассказывал, как вчера вечером смотрели старый фильм и как уснула на его плече. Говорил, что вернулся навсегда. Что всё это — Узбекистан, монеты, Чернобог — осталось в каком-то другом, ненастоящем прошлом. Теперь у него есть только я. И этот дом у моря.
Позволила себе поверить. Полностью, без остатка. Все страхи, всё напряжение последних дней и недель растворились в золотом свете. Расслабилась, как никогда прежде. Это было всё, о чём могла мечтать. Не магия, не приключения, а вот это — простое человеческое счастье. С ним.
Потом его пальцы коснулись щеки, мягко повернув лицо к себе. Взгляд стал серьёзным и тёплым, полным такого обожания, что перехватило дыхание. Наклонился, и губы встретились — не стремительным жадным поцелуем, а медленным, исследующим, наполненным невысказанными чувствами. Отвечала, тону в этом ощущении. Его руки скользили по спине, прижимая так плотно, что чувствовался каждый мускул тела, каждый удар сердца в унисон с собственным.
Снова оказались в спальне, где солнечные зайчики плясали на полу. Снимал одежду, и каждое прикосновение оказывалось одновременно нежным и уверенным, обжигающим кожу. Не испытывала ни стеснения, ни сомнений — всё казалось единственно верным за долгое время. Когда слились воедино, это стало не просто страстью, а возвращением домой. Возникло чувство полной защищённости, принадлежности, любви, которой так не хватало всю жизнь. Плакала, смеялась, цеплялась за него, пытаясь впитать каждый миг этой совершенной иллюзии. Была счастлива — по-настоящему, до слёз, до боли в груди.
Именно в этот момент, на пике блаженства, заметила первую трещину.
Тень за его спиной дёрнулась. Не от движения тела, а сама по себе. Стала слишком густой, слишком чёрной, и на секунду её очертания напомнили не человеческую фигуру, а нечто с неестественно изогнутыми конечностями. Зажмурилась, прижимаясь к его шее и стараясь не замечать. «Воображение, просто воображение...»
Запах. Насыщенный аромат кофе и моря вдруг приобрёл сладковатый, знакомый и оттого леденящий душу оттенок — крови, мёда, увядших цветов. Едва уловимый, но неумолимо пробивавшийся сквозь идиллию, словно ядовитый газ.
Открыла глаза, глядя на Аристарха. Он улыбался, но его улыбка... стала чуть шире. Слишком широкой. Уголки губ тянулись к скулам неестественным образом.
— Что-то не так? — спросил он заботливым ласковым голосом.
— Нет... нет, всё хорошо, — прошептала, цепляясь за иллюзию, как утопающий за соломинку. Прижалась к нему, чувствуя, как счастье начинает трещать по швам, уступая место паническому, животному ужасу.
Наклонился, чтобы снова поцеловать, и в этот миг улыбка расползлась по лицу буквально от уха до уха, обнажая ряды ослепительно-белых игольчатых зубов. Глаза, ещё секунду назад тёплые и карие, потемнели, став пустыми, как чёрные озёра, а зрачки сузились в вертикальные щёлочки — точь-в-точь как у Лю Цзы.
— Спасибо за угощение, курьерка, — прозвучал голос. Но это был уже не его голос, а её — звонкий, как разбитое стекло, сладкий и ядовитый.
Идиллия рухнула в одночасье. Свет за окном погас, сменившись густой угольной тьмой. Стены комнаты поплыли, распадаясь на частицы пыли, и вместо уютной спальни мы оказались в чём-то холодном, каменном, сыром — склепе? пещере? Воздух стал спёртым, пропахшим плесенью, пылью веков и той самой сладкой гнилью.
Аристарх — или то, что лишь притворялось им, — всё ещё держал, но его прикосновения из нежных превратились в сковывающие, железные. Пальцы впились в запястья, пригвоздив к холодному каменному полу, а лицо исказилось маской злобной, ненасытной усмешки. Он был уже не человеком и не магом, а монстром, хищником, наконец поймавшим свою добычу.
— Нет... — попыталась вырваться, но движения оказались слабыми и беспомощными. — Аристарх, прошу...
В ответ прозвучал лишь сухой, трескучий смех — смех Лю Цзы.
И тогда началась пытка. Не просто убийство, а медленное, методичное уничтожение. Он не наносил ударов, а... разбирал. Пальцы, ставшие острыми, как бритвы, впивались в плоть, не оставляя ран, но причиняя невыносимую, жгучую боль. Чувствовала, как кости ломаются с глухим, отвратительным хрустом. Ощущала, как что-то тёмное и липкое высасывает жизнь, вытягивая душу через каждую пору. Это было насилие на уровне психики, энергии, самой сути существа. Он наслаждался, наблюдая, как гаснет свет в глазах, как крик застревает в горле, не находя выхода.
Пыталась бороться, вырываться, но тело оставалось парализованным ужасом и чудовищной, сюрреалистичной болью. Каждое мгновение унижения и разрушения ощущалось с мучительной чёткостью, растягиваясь в бесконечность.
И сквозь нарастающий шум в ушах, сквозь собственные хрипы и его утробный смех, послышался другой голос — тонкий, испуганный, полный вины. Он доносился будто издалека, сквозь толщу воды:
— ...Ксения... простите... она заставила меня... ей помочь... с вашим сном... я не хотела... простите, правда...
Мария Михайловна. Мара. Её шёпот стал последней соломинкой, окончательным доказательством того, что этот кошмар был срежиссирован, а самые сокровенные чувства использованы против меня.
Последним, что удалось увидеть перед погружением в окончательную, беспросветную тьму, стало его лицо — лицо Аристарха, искажённое злобной гримасой Лю Цзы. И последним звуком, прозвучавшим в сознании, оказался собственный, сорвавшийся в немом крике вопль.
Вырвалась из кошмара не плавно, не через дремоту, а будто вышвырнуло из петли на виселице. Тело дёрнулось, лёгкие с хрипом вдохнули воздух, а из горла вырвался короткий сиплый крик, больше похожий на предсмертный хрип. Вскочила на кровати с бешено колотящимся сердцем, готовым разорвать грудную клетку. Лёгкие горели, словно после марафона, а в горле застрял сухой, колючий ком, не позволяющий сделать полноценный вдох.
Схватилась за грудь, ожидая нащупать когти, рваные раны, влажную кровь. Но под тонкой тканью пижамы оказалась лишь целая, липкая от пота кожа. Холодный, противный пот покрывал всё тело, пропитывал волосы и простыню. Дрожала, как в лихорадке, мелкой неконтролируемой дрожью, а зубы выбивали дробь.
Но самым ужасным оставалась боль — не остаток сна, а реальная, физическая, глубокая. Ноющая, выкручивающая боль в запястьях, будто на них до сих пор сжимались стальные пальцы. Давящая, тупая боль в рёбрах, словно их методично ломали один за другим. И самая чудовищная — глубокая, пульсирующая пустота внизу живота, в районе солнечного сплетения, будто оттуда вырвали что-то жизненно важное, какую-то внутреннюю опору. Ощупывала себя, тыкая пальцами в тело и не веря его целостности. Оно было целым, но перестало быть своим — превратившись в чужую, разбитую оболочку.
Свесив ноги с кровати, попыталась встать, но ноги подкосились, едва не рухнув на пол. Успела схватиться за тумбочку, пока голова кружилась, а в глазах плыли тёмные пятна. Комната заливалась холодным серым светом, пробивавшимся сквозь жалюзи, — светом безжалостным и обнажающим, слишком ярким и режущим глаза. Пришлось зажмуриться, пошатываясь, словно в опьянении.
Нужно было увидеть. Убедиться.
Почти ползком выбралась из спальни и побрела в прихожую к зеркалу в полный рост над тумбой для обуви. Дорога в несколько метров показалась марафоном. Опершись ладонями о холодную стену, медленно подняла голову.
И не узнала себя.
В зеркале смотрело существо из фильма ужасов. Лицо было мертвенно-бледным, с сероватым подтоном, словно у утопленника. Но главным оказались глаза — вернее, то, что их окружало. Огромные фиолетово-синие, почти чёрные синяки залегли под нижними веками, настолько тёмные и выразительные, что казалось следом от жестоких ударов. Кожа стала сухой и стянутой, будто её долго сушили на солнце, с лёгким шелушением вокруг губ и на скулах. Волосы, обычно хоть какие-то, но живые, висели безжизненными тусклыми прядями, словно посыпанные пеплом.
Выглядела так, будто неделю продержали в сыром подвале без еды и воды, подвергая пыткам. Выглядела... высушенной. Высосанной. Потрогала лицо в отражении — кожа оказалась прохладной и странно дряблой. За одну ночь явственно похудела: пижама висела мешком, обнажая резко выступившие ключицы.
Это был не просто дурной вид после бессонной ночи, а физическое свидетельство насилия — насилия, совершённого в мире снов, но оставившего реальные, осязаемые шрамы не только на теле, но и, как чувствовалось, на самой душе.
В отражении, в глубине комнаты, мелькнуло движение. Васька. Сидел на краю дивана, неподвижный, словно изваяние. Его рыжая шерсть казалась единственным ярким пятном в сером, выцветшем мире. Не мурлыкал, не ворчал — просто смотрел. Изумрудные глаза были полны не злорадства или упрёка, а чего-то более сложного: усталой ярости, граничащей с отчаянием, и бездонной, глубокой жалости. Его молчание оказалось красноречивее любых слов, крича беззвучно: «Смотри. Смотри, во что ты превратилась. Смотри, какую цену заплатила за своё благородство».
Не выдержав этого взгляда, отвернулась от жалкого отражения и побрела на кухню. Ноги стали ватными, каждый шаг отзываясь ноющей болью во всём теле. Подойдя к раковине, осознала, что налить воду в стакан кажется невыполнимой задачей. Схватила бутылку с минералкой со стола и дрожащими, почти не слушавшимися руками с трудом открутила крышку, поднеся ко рту. Вода оказалась прохладной, но не принесла свежести — стекала по горлу, словно пыль, не утоляя тлеющей внутри жажды.
Опустилась на стул за кухонным столом, с глухим стуком поставив бутылку. Руки бессильно упали на колени. Сидела, уставившись в стену и не видя её.
Внутри царила пустота — абсолютная, всепоглощающая. Ни эмоций, ни мыслей, лишь тяжёлое гулкое эхо от только что пережитого кошмара. Пыталась вызвать в себе что-то: гнев на Лю Цзы, страх, отчаяние, даже слёзы. Но ничего не выходило. Словно все чувства, переживания и энергия были вычерпаны до дна за одну ночь, оставив лишь выжженную, засоленную землю, где уже ничего не могло прорасти.
Тело ныло — каждый мускул, каждый сустав. Боль в запястьях и рёбрах стала не острой, а разлитой и глубокой, будто после избиения палками. Но физическая боль оказалась ничем по сравнению с внутренней опустошённостью. Чувствовала себя старой, бесконечно старой и уставшей, словно прожила не одну ночь, а десятки лет в аду, который теперь пришёл вместе в реальный мир.
Понимала: Васька был прав на все сто. Лю Цзы не просто «посмотрела» сон — она его съела, высосав всё, что могла. И выбрала специально самое больное и сокровенное: образ Аристарха, тоску, несбывшиеся надежды. Осквернила их, изнасиловав собственную мечту и превратив в орудие пытки.
Сидела, обхватив себя руками в тщетной попытке согреться, но холод шёл изнутри. Смотрела на бледные пальцы с синеватыми ногтями и думала — остался лишь пустой сосуд, треснувший по швам и готовый рассыпаться от первого прикосновения. И тишина. В голове, в сердце — полная, оглушительная тишина, как после взрыва. Пепелище.
Сидела за кухонным столом, пока время вокруг застывало. Свет за окном медленно менялся с серого на грязно-белый, но внутри продолжала царить та же неподвижная, выжженная пустыня. Уставилась в белёсую стену перед собой, видя не её, а обрывки кошмара, впивавшиеся в сознание, словно занозы.
Сначала — солнце. Тепло его руки на коже. Вкус кофе и его губы. Ощущение полной, абсолютной безопасности, какой не знала никогда в жизни. Это было так реально, так желанно. Собственная психика, самые потаённые фантазии, которые и сама боялась признать, оказались использованы как приманка. Лю Цзы не просто вошла в сон — она нашла самую уязвимую, незащищённую часть, истосковавшуюся по теплу, близости, по тому, чтобы кто-то смотрел не как на курьера или Наследницу, а просто как на женщину. И эту часть вытащила на свет, обласкала, а затем надругалась над ней.
Самым страшным оказалось даже не физическое насилие, не боль, что до сих пор ныла в костях. Самым страшным стало предательство. Пусть и ненастоящее, срежиссированное. Образ Аристарха, его улыбка, его прикосновения — всё оказалось осквернено, запачкано той тварью. Теперь, пытаясь вызвать в памяти его лицо, первым всплывало искажённое гримасой, слишком широкая улыбка и пустые чёрные глаза. Она отравила самый чистый источник надежды, взяла тоску по нему и превратила в орудие пытки.
Теперь понимала с кристальной, горькой ясностью: произошло не просто «отдавание сна». Меня выскоблили изнутри, ограбили, осквернили. Магия снов оказалась не метафорой и не красивой сказкой, а реальным, жестоким обменом энергией, где чувства, воспоминания, сама душа становились валютой. И я, глупая, наивная, заплатила по самому высокому курсу — отдала не просто ночь отдыха, а кусок доверия, способности мечтать, веры в хоть какое-то светлое будущее.
— Ну что... — прошептала с горькой, едкой иронией, обжигавшей изнутри, словно кислота. — Зато я помогла Маре. Как и просил Смотрящий.
Но тут же встал вопрос: а была ли это воля Камня? Тот холодный, безэмоциональный голос, вбивший в мозг приказ? Или же всё это — собственная глупость? Желание быть героиней, значимой, не просто винтиком в системе «Полуночника»? Полезла на рожон, движимая жалостью и смутным чувством долга, и оказалась использована, как дура. Возможно, Камень лишь указал на возможность, а выбор — этот идиотский, самоубийственный выбор — был целиком моим.
Потянулась к телефону в кармане пижамы, пытаясь нащупать хоть какую-то связь с внешним миром. Экран оказался холодным и безразличным — ни новых сообщений, ни пропущенных звонков. Листала ленту, но глаза скользили по буквам, не воспринимая смысла. Зашла в чат с Аристархом: последним висело сухое сообщение о вылете три дня назад. Больше ничего. Лишь тишина. Взгляд упал на время — семь утра. Где он сейчас? Спит в палатке среди узбекистанских гор или тоже бодрствует, роясь в древних камнях ради чёртовой монеты? Он не знал. Не знал, что его курьерша — его... кто вообще? Никто. Не знал, что никто только что пережила ад, где ему отвели главную роль.
Одиночество накатило тяжёлой, физически ощутимой волной, заставив согнуться и обхватить себя руками. Оставалась совершенно одна в этой уродливой серой реальности — со своей болью, опустошением и последствиями собственной глупости.
И тут что-то тёплое и пушистое мягко ткнулось в руку. Дёрнулась, но это оказалось не ударом, а прикосновением. Васька. Запрыгнул на стол, нарушив оцепенение своим появлением. Его обычная насмешливая маска исчезла, уступив место огромным, серьёзным зелёным глазам, полным невысказанной сложности.
— Я тоже виноват, Ксюша, — тихо прозвучал его голос, обычно язвительный, а теперь хриплый и усталый. — Я же должен защищать тебя. И объяснять. А не орать, как продавщица на рынке.
Прижался всем тёплым, живым боком к холодной руке. Его шерсть оказалась мягкой и удивительно тёплой. Замурлыкал — но не ленивым, довольным мурлыканьем, а низким, ритмичным, почти вибрирующим, исходящим будто из самой его сути. И слегка задрожал.
И вдруг почувствовала. Сначала — лёгкое покалывание в пальцах. Затем волна тепла, настоящего, глубокого тепла, пошла от точки соприкосновения с его телом вверх по руке, разлилась по плечам и груди, достигая того ледяного камня в солнечном сплетении. Это было не просто физическое тепло, а ощущение... жизни. Той самой жизни, что оказалась почти вычерпана изнутри. Словно глоток чистой воды в пустыне. Мурашки побежали по коже, и непроизвольно вздохнула глубже — впервые с момента пробуждения.
Стало лучше. Почувствовала себя не хорошо, не исцелённой, но лучше. Острый, режущий край опустошения чуть сгладился. Почувствовала, что ещё не совсем опустела.
А Васька... Васька вдруг обмяк. Его мурлыканье оборвалось. Тяжело лёг на стол, хвост бессильно упал, вытянувшись в прямую «колбаску». Выглядел так, будто его выключили.
— Всё... — прошептал едва слышно, голос лишённый всякой энергии. — Я... я теперь буду спать дня три... без задних ног... Больше так не делай... дура...
Не договорил. Глаза закрылись, и он, казалось, мгновенно провалился в сон, его бока едва заметно вздымались в тяжёлом, неестественном для кота дыхании.
Он поделился своей силой. Своей жизненной энергией. Просто чтобы... согреть. Дать опору. Ценой собственного истощения.
Медленно подняла голову, глядя в окно на просыпающийся Зареченск. Серые крыши, унылые пятиэтажки, грязное небо — но теперь, сквозь пелену усталости, боли и опустошения, впервые за долгое время шевельнулось нечто иное.
Это была ещё не надежда, а холодная, яростная решимость. Острая, как лезвие.
Больше не хотела быть пешкой, разменной монетой в чужих играх, жертвой, которую можно безнаказанно обмануть, использовать и выбросить. Устала чувствовать себя беспомощной — и перед нечистью, и перед богами, и перед собственными слабостями.
Лю Цзы показала цену слабости. Васька показал цену силы — и то, что ею можно делиться.
Нужно было научиться защищаться. Не для того, чтобы произвести впечатление на Аристарха, не для одобрения Михаила Зубенко, Чернобога или кого там ещё, а ради себя. Чтобы больше никто и никогда не мог вот так просто вломиться в разум, в сны, в душу и разорить их.
Взгляд упал на куртку, висевшую на стуле. Там, в кармане, лежал камень Смотрящего — не просто оберег или бездушный артефакт. Он говорил, направлял. Возможно, был не только щитом, но и ключом к той силе, что позволит не просто выживать в этом безумном мире, а диктовать в нём свои условия.
Сжала кулаки. Впереди был день. А потом — снова ночь. Но следующая ночь будет уже другой. Её предстояло сделать другой.