29. Ты знаешь

Мы взяли по стакану кофе с молоком и сели за дальний столик у окна. В будний день народу было немного, и мне вдруг показалось, что мы школьники, сбежавшие с уроков. Лишь бы родители и учителя нас не нашли — никогда.

Молчанов ожидающе на меня смотрел.

— Мой отец выстрелил в мою мать из охотничьего ружья, когда мне было три года. Я была в соседней комнате. Помню звук выстрела и крик отца. Он так страшно орал, что мне до сих пор снится этот крик, — и я просыпаюсь от ужаса. А потом отец вызвал полицию, был суд, его посадили на двенадцать лет. Он умер в колонии.

Молчанов сделал такое движение, будто хотел дотронуться до меня, но передумал и отодвинулся. Сказал негромко:

— Я знаю, я читал материалы дела.

— Зачем?

— Однажды Кирилл встречался с женщиной, которую подослали конкуренты. Она поставила жучки в его кабинете. С тех пор я всех проверяю.

— Это логично, — согласилась я. — А меня вы когда проверили? В первый же день?

— Да, в ту ночь, когда ты приходила на «Кохану». Я связался со своими людьми, и наутро знал о тебе всё.

— И тогда вы узнали, что я из агентства?

— Да.

— Но Кириллу не сказали?

— Нет. — Он неохотно пояснил: — Я предчувствовал проблемы. Вся эта ситуация с игрой в карты была странной и рассчитанной на то, чтобы пробудить в Кирилле чувство вины. Я решил сначала сам в этом разобраться.

— Разобрались?

— Да. Это Степан Федорчук развлекался. Придумал сценарий, нашёл актрису и устроил спектакль со слезами и мелодрамой. Но в целом ничего серьёзного. Единственная проблема — Кирилл снова хотел с тобой встретиться. У вас что-то не получилось в первый раз, это его зацепило. Я видел, что он постоянно о тебе думает.

— И вы попытались помешать нашей встрече, чтобы уберечь Кирилла от воспоминаний и новых душевных травм, — утвердительно продолжила я. — А он знает, что это вы придумали про лодку и шторм?

— Нет. — Молчанов сделал несколько глотков кофе. — Спасибо, что взяла вину на себя. Благодаря тебе я избежал неприятного разговора с Кириллом. Он до сих пор болезненно относится к разговорам о Лене, считает себя виноватым и злится, когда я советую всё забыть. Старых ошибок уже не исправить, а вот новых наделать — легко.

Я кивнула:

— Одного не пойму: откуда вы узнали, что я взяла псевдоним в честь принцессы Дианы? Я никому, кроме Степана, об этом не говорила. Это он вам рассказал?

— Да я со Степаном вообще не говорил! Даже тогда, когда его попросили соврать о твоей смерти, — это мой человек с ним встречался, не я. — Молчанов вытер гладкие губы салфеткой. — А про тебя мне рассказал матрос с яхты — Антон, кажется. За пятьсот евро он выложил всё, что слышал на «Оскаре». Он сказал: «Арендованные люди на арендованной яхте», — довольно меткое определение… Ну что, пойдём? Ты всё мне сказала?

— Я самого главного вам не сказала.

— Хорошо, я слушаю.

Я глотнула кофе и собралась с духом.

— Когда отец убил мою мать — это было убийство, совершённое на почве ревности. Преступление любви. Я была маленькой, но всё понимала. И я поклялась никогда не повторять маминых ошибок: не терять голову от страсти, не влюбляться в женатого мужчину, не соблазнять того, кто мне не предназначен… — я почувствовала, как глаза наполняются непрошенными слезами, и поспешила договорить: — не ломать чужие судьбы, не оставлять детей сиротами, не причинять горе родителям.

Молчанов внимательно слушал и ждал, что я скажу дальше.

— Я так боялась влюбиться не в того, что этот страх отшиб все чувства. Я превратилась в бревно, которое доставляет удовольствие другим, но само ни на что не способно. Мёртвое холодное бревно. Ни разу в жизни я не испытывала желания быть с мужчиной… — и, ощутив, как бешено забилось сердце, я выдохнула своё признание: — до вчерашнего вечера.

Серые глаза Молчанова потемнели, он словно окаменел. Спросил неуместно будничным, деловым тоном:

— Ты хочешь сказать, что влюбилась в Кирилла?

— Нет, Паша, нет, — я покачала головой, — ты знаешь, что я хочу сказать.

Он скомкал салфетку и бросил в пустой стакан. Затем встал и вышел из кафе.

— Вам помочь? — подскочила официантка. — Позвольте я вытру.

Только тут я заметила, что расплескала весь свой кофе — так сильно у меня дрожали руки.

* * *

Я поднялась в башню в одиночестве. Двадцать второй этаж, первая дверь от лифта. Чуть дальше виднелась вторая, но лампочки в потолке зажигались только над головой, и я не могла рассмотреть весь холл в глубину. Я остановилась у двери Кирилла и постаралась прийти в себя.

Что такого ужасного я сказала, что он бросил меня одну, без охраны? Он ведь так внимательно слушал мою исповедь, на его лице читалось сострадание. Неужели я стала ему противна после признания? Или он подумал, что я лгу? Или он вообще ничего не понял?

Но это невозможно! Он прекрасно понял, что вчера произошло в прихожей. Мы стояли друг перед другом, как Адам и Ева, вкусившие запретный плод, — такие же открытые и потрясённые. И оба знали, что предназначены друг другу. Богом, судьбой, случайным совпадением — неважно. Если я это ощутила — значит, и он должен был ощутить. Не может быть, чтобы я ошиблась. Моя чуйка меня не подводит.

Слева над дверью что-то блеснуло, и я заметила глазок камеры, нацеленный на меня. Наверняка тут везде камеры. Нехорошо будет, если кто-нибудь заметит, как я переминаюсь с ноги на ногу, будто замыслила недоброе.

Я позвонила, и дверь тут же открылась.

— Ну наконец-то! — воскликнул Кирилл, беря меня за руку и втаскивая в квартиру. — Отлично выглядишь, прикольная футболка! Держи букет, а я понесу подарок. Иди за мной.

Я взяла охапку ароматных белых роз и посмотрела на Кирилла, не понимая, куда идти. Он двинулся в спальню, отдёрнул тяжёлую штору и открыл балконную дверь. С улицы раздался привычный городской шум: автомобильный гул, завывание ветра и крики птиц.

— Так быстрее, — сказал Кирилл и вышел на воздух.

Двадцать второй этаж! Как высоко! Внизу Большая Невка впадала в Неву, пестрящую десятками катеров, яхт и прогулочных пароходов. На пристанях и под мостами собирались пробки. А я и не знала, что сверху наши реки похожи на ручьи, наполненные детскими бумажными корабликами. Я прилипла к перилам, ветер ударил мне в лицо и взметнул волосы.

— Пойдём, — потянул меня Кирилл, — сейчас увидишь.

Мы сделали несколько шагов вдоль здания и повернули. За углом балкон чудесным образом превращался в живописную стометровую террасу. На деревянном настиле в беспорядке были расставлены плетёные кресла, диваны с мягкими подушками и парочка журнальных столиков. Под навесом от дождя качался тропический гамак, а ближе к ограждению стоял массивный обеденный стол с коваными стульями. Рядом с ним — передвижной угольный гриль. Аппетитно пахло дымком. По периметру террасу окружали кадки с деревьями и бесчисленные цветочные горшки. На столах красовались вазы с роскошными букетами. В целом создавалось впечатление, что мы находимся не на крыше питерской высотки, а где-нибудь на Кипре, на уютной загородной вилле.

— Отец подарил нам весь этаж, — пояснил Кирилл. — Мы с Машей устроили тут фамильное гнездо, правда, я своё ещё не доделал. Времени всё нет.

Около гриля возились мужчины, один из них был в белом поварском колпаке и фартуке — то ли приглашённый повар, то ли кто-то из своих. Вокруг стола и у перил сгрудились женщины. Они смеялись и что-то обсуждали. Всего я насчитала около десятка гостей. Среди них я заметила Марию Борисовну. Она увидела нас, расплылась в улыбке и направилась в нашу сторону:

— О, Диана! Как я рада, что эти ужасные слухи о твоей смерти оказались неправдой! Проходите, ребята!

— Её зовут Аня, — без долгих предисловий сообщил Кирилл, вручая сестре коробку с подарком: — А это тебе — американская малиновая кофеварка, всё как ты хотела.

— О, спасибо, нашёл таки! — Мария Борисовна поцеловала брата и обратилась ко мне: — Тебе очень подходит имя Аня! Проходи, не стесняйся, я тебя сейчас со всеми познакомлю. И называй меня Маша, ладно? Мы тут по-простому, по-семейному.

Один из мужчин обернулся, и я узнала Молчанова. На нём были солнечные очки и клетчатая рубашка с подвёрнутыми рукавами. Он переоделся.

И постепенно я начинала догадываться, почему.