24

В мой родной город мы въехали минут через сорок. Еще минут сорок ушло на то, чтобы продраться через пробки к элитному коттеджному поселку на окраине, в котором у отчима был выстроен целый дворец.

После спонтанного секса и полученной разрядки мысли текли вяло, на губах играла ленивая, беспричинная улыбка и в голову лезла только одна ватная, романтическая чушь. Мне было хорошо в этом салоне, пропитавшемся нами, в эту минуту, когда пасмурные тучи отступали все дальше за горизонт, впуская на небо ослепительное весеннее солнце, и рядом с этим человеком, хрипло и насмешливо комментирующим дорогу себе в бороду, и то и дело косо поглядывающего на меня. Я смотрела на Хабиба из- под полуопущенных ресниц и четко осознавала, что я нахожусь сейчас там, где хочу. И возможно зря я надумаю себе что-то, накручиваю себя, переживаю…

Да, мне хочется каких-то признаний, заверений, слов, но…

Но тогда мне наверно надо было выбирать другого человека.

Если уж даже предложение – момент, который должен был быть, казалось, самым романтичным в жизни, Хабиб сделал, забыв про кольцо, обозвав розы сраными и практически отхлестав меня ими по лицу. И самое смешное, что на тот момент мне все это действительно казалось до дрожи проникновенным, интимным, правильным. И его хриплый, натянутый от нервов голос, и черный тяжелый взгляд, прожигающий меня, и напор, и даже розы эти несчастные…

Меня ведь все устраивало! Ну, что теперь не так? И Хабиб вроде бы и не давал повода в нем сомневаться, а внутри все равно скребло занудной неуверенностью. Будто в топи стоишь – нет твердой почвы под ногами. Сомнения. Чего-то не хватало, хотелось большего.

– Ну чИто, Мадинка? Приехали? – хмыкнул Сатоев, мельком взглянув на навигатор и выворачивая на нужную улицу.

Тяжелая ладонь опустилась на мое колено и рассеянно потрепала, я накрыла ее сверху своей, крепко сжимая и забирая себе его тепло.

Заозиралась по сторонам, узнавая соседские дома за высокими коваными оградами. Сердце сильнее билось в груди с каждым метром. Вдали уже показалась усадьба Палея. Этот особняк в самом конце идеально заасфальтированной дороги был мне домом долгие годы, но слишком противоречивы воспоминания, связанные с ним.

Я переехала сюда вместе с мамой сразу после загадочного убийства отца и моих дядек. Тогда, фактически, во всем роду Ахмедовых не осталось ни одного половозрелого мужчины, который бы мог о нас позаботиться.

Моя старшая сестра, Лейла, была на тот момент замужем за очень могущественным человеком, Вадимом Палеем. И, хоть он и был русским, да еще прямым конкурентом отца, но, получается, приходился нам родней и оказался единственным мужчиной, способным взять нас под свое крыло.

Матери тяжело далось это решение – переехать к Вадиму Львовичу и жить под одной крышей с ним и старшей дочерью. Я помню ее мучительные колебания и судорожные поиски другого выхода. Тогда я думала, что дело в том, что она подозревает именно Палея в смерти отца. Ходили слухи. Очень настойчивые…Позже я узнала, что нежелание мамы оказаться рядом с Вадимом было связано скорее не со страхом, а с любовью. Давно похороненной первой любовью, которая была у них с Палеем в юности.

Но тогда я этого не знала. Для меня лично оставался только страх. Страх перед этим особняком, перед этими незнакомыми людьми, перед новой жизнью. Поначалу я до ужаса боялась Палея, но, оказалось, зря. За все годы, прожитые рядом с ним, я видела от этого действительно сурового человека только добро. И за это я благодарна ему.

А насчет смерти отца…

Я до сих пор не знаю, что же там на самом деле произошло. Или, скорее, не хочу знать. Отца это все равно не вернет, да и не был он безгрешным – я совсем не питаю иллюзий на его счет. А Палей свое слово сдержал – при нем мы были в безопасности несмотря ни на криминальное прошлое папы, ни на попытки других папиных партнеров воспользоваться его смертью и поживиться остатками Ахмедовской империи. Палей не только сохранил отцовские компании, но и вдохнул в них новую жизнь. Наследие Ахмедовых процветало и даже пара моих подросших двоюродных братьев уже вступили в свои права, а также начали активно участвовать в делах самого Палея.

Наверно, кто-то скажет, что так нельзя. Что это все равно, что предать память убитого отца – есть за одним столом с его вероятным убийцей.

Но я это возражу, что жить в нашем неидеальном мире легче с короткой памятью и, желательно, в счастливом неведении.

Хабиб же был со мной в корне не согласен. Для него все это было откровенной дикостью. Очень привязанный к своей семье, родителям, уважающий традиции и закон, на моих родственников он смотрел как на опасных, непонятно чем больных, заразных хищников. Коротко – мечтал держаться подальше. И даже не пытался это скрыть. Моя семейка у него ничего, кроме отторжения, не вызывала.

И, в принципе, я его понимала, конечно…

Посудите сами. Отец – убитый криминальный авторитет, известный рейдерскими захватами на всю страну. Отчим – тоже бывший авторитет, а теперь губернатор нашего края, в который даже проверяющие из центра ездить опасаются. Сестра, которая в юности по сговору вышла замуж за отчима и родила ему ребенка, сбежала от мужа, изменив со старшим сыном отчима. А моя мать в итоге вышла замуж за свою первую любовь – брошенного мужа моей сестры, ничуть не пугаясь сплетен о том, что именно Палей сделал ее вдовой…

Нет, Хабиба понять можно!

Но мне все равно в глубине души было дико обидно, что он кривится каждый раз, когда я радостно щебечу в трубку "мам".

Да, моя родня – не пример для подражания, но я все равно люблю их, они часть меня. И конечно мне бы очень хотелось, чтобы Хабиб тоже полюбил…Ну или хотя бы не делал такое лицо при их упоминании, будто ему на ногу каблуком наступили.

Втайне я надеялась, что, познакомившись с ними лично, Сатоев смягчится и перестанет быть таким категоричным. Хотя бы ради меня.

Глупые надежды…

Некатегоричный Хабиб, соглашающийся, что он в чем-то ошибается, – это что-то из параллельной вселенной.